— Он давно перестал замечать меня и начал ухаживать за девицами, выбирая себе новую, молодую жену. После твоей стычки с Юсуфом я крепко задумалась. Я поняла, что теперь уже не те времена, когда во всем мы зависели от мужей. Я подумала, что в колхозе можно прокормить и себя и своего ребенка. И вот решила разойтись с ним. Попросила Мхамета как-нибудь доставить меня домой. В этот момент в правлении был Доготлуко, и он сказал мне: «Если хочешь, пошлем тебя на курсы учиться». Я сразу же так подумала: раз уж сорвалась со старого места, где прожила полжизни, мне все равно, далеко ли итти или близко. И вот решилась. Прихватила ребенка, села на колхозную линейку, приехала домой. Ребенка оставила с матерью, а сама, как видите, с чемоданчиком отправляюсь на ученье. Вот так я и приехала! Выходит, что жизнь я начинаю заново.
— Мужественный поступок! Вот это я понимаю! Очень хорошо сделала, что решила учиться! — сказал Биболэт, крепко обнимая взволнованную сестру.
Когда все трое немного успокоились, Айшет перешла к колхозным новостям:
— Самая главная новость в колхозе — это культпоход. Самый знатный человек в ауле — твой дедушка, Нафисет. Каждый вечер Карбеч зажигает фонарь и обходит свой квартал. Кончиком палки он стучит в каждую дверь и даже в двери женской половины: подумайте, сам Карбеч уже не соблюдает обычаев! Если из двери выглянет женщина, он отворачивается и сурово приказывает ей: «Выгони-ка своего лентяя на ликпункт! И ты тоже завтра на учебу женщин не опаздывай! Смотри, буду проверять!»
Так он обходит все дома. Мужчины, боясь навлечь на себя упреки Карбеча, аккуратно являются на ликпункт. Во время занятий Карбеч ставит свой фонарь на землю, садится в угол и, как ночной сыч, строго следит за порядком. Если увидит, что кто-нибудь ведет себя легкомысленно, одергивает. Так сидит до конца занятий, а потом заставляет дежурных убрать ликпункт и, замкнув помещение, идет в аульский штаб колхозного ликбеза и докладывает. Весь аул полон рассказами о похождениях Карбеча. Теперь его называют культармейцем, и мужчины особенно его побаиваются…
А ваша соседка, старуха Дарихан, — ты ее хорошо знаешь, Нафисет, — она стала теперь заведующей детяслями. Как только чего-нибудь недостает у детей, Дарихан является к Мхамету, он делает для нее все, что может. Да и нельзя не сделать: Дарихан приходит в такой гнев, что того и гляди загрызет…
Перед вечером Нафисет и Айшет отправились на первый съезд черкешенок.
Город теперь уже не казался Айшет чужим и враждебным. Чувство тоскливого одиночества исчезло. Оживленное движение на улицах, пробегающие трамваи, высокие дома, нарядные витрины магазинов, — все, казалось ей, подчеркивало ее радость. Она словно вмиг помолодела и пыталась подладить свой шаг к шагу Нафисет. Но длинное адыгейское платье путалось у нее в ногах и не давало шагать так же свободно и уверенно, как шагала Нафисет.
Может быть, Айшет даже казалась со стороны смешной: она потеряла привычную скованность походки адыгейской женщины и не приобрела еще свободной поступи горожанки. Но Айшет уже не стыдилась этого: она понимала, что если тело ее еще сковано старыми привычками, то сердце и ум уже свободны! Она вся была охвачена восторгом человека, только что выпущенного из темницы, и наивно радовалась всему, что видит на свободе. Счастливая, беспечная, окрыленная, она шагала рядом с Нафисет, путаясь в подоле платья, и необычно высоко держала голову. Новый мир, обретенный ею, слепил привыкшие к темнице адата глаза, и они светились необыкновенно ярко и молодо. Это замечали даже прохожие и невольно и сочувственно улыбались ей.
…Съезд женщин-адыге происходил в Северном театре. Айшет и Нафисет пришли уже после открытия съезда. В тот момент, когда они вошли, старая женщина в черном платье шла к трибуне, поддерживаемая под руки.
Остановившись у трибуны, она взволнованно и восторженно оглядывала зал и несколько раз раскрывала рот, но не могла вымолвить слова. Наконец она растроганно заговорила:
— Милые мои! Ваши знамена облиты золотом, ваш новый мир осыпан золотыми лучами солнца, вы сами — золотые люди, начавшие шамбул[49] старой жизни в борьбе за новую, светлую жизнь. Аллах да поможет вам в этом святом деле. Я стара стала, но вы в цвете лет вступили в эту светлую жизнь. Я радуюсь за вас и желаю вам счастья и побед!
Старуха умолкла, постояла, вытирая концом черной шали глаза, хотела еще что-то сказать, но только махнула рукой:
— Много хорошего я хотела вам сказать, но больше не могу, не осудите, — и она сошла с трибуны.
Бурные аплодисменты провожали ее с трибуны до места, и еще долго после того, как она села, зал бушевал.
Айшет, забыв обо всем, восторженно хлопала в ладоши, и пока Нафисет не тронула ее за руку, она не замечала, что одна во всем зале продолжала аплодировать.
