— Что за первомайский праздник?
— Это праздник трудящихся всего света, — объяснил Доготлуко. — В этот день они дают знать буржуям, что все трудящиеся — братья и что они сообща будут бороться против буржуев.
— Нашего бедного адыгейского крестьянина они, наверное, не примут в содружество… — грустно, как бы про себя промолвил Карбеч.
— Для трудящихся нет разницы между адыге, русским, французом и другими народами!
— Если так, то это хорошо! — вздохнул старик и, чуть помедлив, прибавил: — Когда крестьяне боролись сообща, они побеждали. Во время «Пши-уорк-зао» бжедугские крестьяне прогнали своих кичливых князей.
— Но как я буду писать? — вмешалась в разговор встревоженная не на шутку Нафисет.
— Красками! — коротко сказал Доготлуко и обернулся к старику: — Карбеч, ты плотник, у тебя, наверное, найдется белая краска?
— Где-то у меня было немного белой краски. Я поищу.
— Но как же я буду писать? — не унималась Нафисет. — Я никогда не писала на материи…
— Сделаешь, сделаешь, доченька! — успокоил ее старик. — Это только сначала кажется трудным. Как говорится: «В непочатом деле змей сидит». Когда же будет праздник?
— Послезавтра! — ответил Доготлуко.
— Ой, один день только остался! — все более отчаивалась Нафисет.
— Да, осталось немного. Ну, ничего, постараешься — сделаешь! — сказал Карбеч. И, увидев мелькнувшую в дверях сакли фигуру Хымсад, к которой Карбеч всегда питал некоторую неприязнь из-за ее жесткости к Нафисет, прибавил: — Ты здесь, в моей комнате пиши, а то там тебе не дадут…
Поздно вечером, когда в большой сакле погас свет, в домике Карбеча началась работа. Над разостланной на полу кроваво-красной полоской материи согнулись две фигуры. Карбеч, как ночной сыч, отбрасывая мохнатую тень, сидел на скамеечке. Нафисет же, на коленях, низко согнувшись над красным полотнищем, неумело выводила податливо-мягкой кисточкой неровные витки адыгейских букв.
— Не так, не так, доченька! — закричал старик, приглядевшись к ее работе.
— Ты не сердись, дедушка, я ведь в первый раз пишу, — робко взмолилась Нафисет и, приподнявшись, растерянно посмотрела на кривую линию букв.
— Я не сержусь… Но нельзя же так неровно делать! — сбавив тон, но все еще ворчливо проговорил Карбеч.
— Как же сделать, чтобы строчки ровные получались?
— Подожди, доченька! Здесь надо применить наше плотницкое искусство! — Карбеч с усилием поднялся, достал из ящичка, стоящего под кроватью, огрызок карандаша и плотницкую линейку и подал их Нафисет.
— Надо сначала по линейке обвести буквы, а потом красками. Вот как делают!..
В это время в большой сакле Хымсад таинственным шепотком поведала мужу о том странном занятии, за которым она сегодня застала Карбеча.
— Е-е-е, — сказал на это Багадир, — я его за этим занятием каждую весну вижу. Он у нас бедовый старик — не хочет старости сдаваться, вот и пытает силу. В прошлом году он довольно ловко подтянулся на кольях, а теперь, стало быть, оплошал. Ну ничего, он еще, может быть, поправится.
В закатных сумерках Карбеч одиноко сидел у порога своего домика.
День тихо угасал. Разбросанные клочья туч, словно подожженные куски кизяка, неподвижно догорали в небе.
Это был обычный час не то старческой грусти, не то просто задумчивости Карбеча. Но печальное его уединение было нарушено неожиданным вторжением человека, который вошел во двор.
В надежде, что аллах прислал приятного собеседника, Карбеч напряг зрение, но сквозь тусклую пелену, застилавшую его старческий взор, различил лишь смутный силуэт. Только по знакомой семенящей походке да еще по кругленькой, несгибающейся фигуре и по особой манере вскидывать костыль он узнал Халяхо.
— Селям-алейкум! — сказал Халяхо, подходя.
— Валейкум-селям! Пожалуй, пожалуй, мой старый Халяхо! — поднимаясь навстречу, отозвался Карбеч.
— Что это ты так одиноко и грустно сидишь? — спросил Халяхо, подойдя ближе.
— Что же поделаешь, старость всегда одинока… — Карбеч вздохнул и пододвинул к Халяхо скамеечку, на которой до этого сидел сам. Затем обернулся к большой сакле и крикнул:
— Доченька!
— Не беспокойся, Карбеч, садись на свое место, я не сяду. Я к тебе по делу, ненадолго зашел, — заявил Халяхо.
— Что же такое случилось, что даже нельзя присесть? Садись! — с дружеским укором настаивал Карбеч. — Сказано ведь: «Если уж пожаловал — присядь, и мимо готовой соли-каши не проходи, не отведав ее».
— Нет, некогда сейчас садиться. Садись ты на свое место, — решительно повторил Халяхо и подпер себя костылем, заняв положение, которое указывало на его непреклонность.
Из большой сакли на зов дедушки показалась Нафисет. Голова ее была повязана красной косынкой. Это был кусок кумача, оставшийся от материи, на которой она писала лозунг для завтрашнего первомайского праздника. Доготлуко, забрав готовый лозунг, подарил ей этот остаток и полушутя сказал:
— Ты в этой косынке приходи завтра на первомайский джегу…
