Скакунов водили по выгону. Мхамет стоял среди окруживших его друзей, любовно посматривая на своего чалого. Вдруг он заметил стремительно идущего Измаила. Его ошалелый вид удивил Мхамета. Позабыв о своем чалом, Мхамет встревоженно стал следить за Измаилом. Проходя мимо, тот лишь мельком взглянул в их сторону. Ни самодовольной величавости, ни надменно-шутливой наигранной улыбки не было уж на его лице, а глаза были неподвижны и мутны. Он шел, точно спешил предотвратить какое-то большое несчастье.
Мхамет заметил, как Измаил, подходя к гнедому, сунул руку в карман шаровар и вынул револьвер. У Мхамета мелькнула страшная догадка. Он бросился вслед за Измаилом.
Измаил, схватив под уздцы гнедого, приставил к его уху дуло револьвера. В тот самый момент, когда Мхамет, подбежав, рванул руку Измаила, грянул выстрел. Гнедой издал чудовищный всхрап, рванулся и, обезумев, понесся по выгону, влача по земле болтающиеся поводья.
— Что ты делаешь! Какой позор! — гневно крикнул Мхамет.
— Я знаю, что я делаю! Разве я не волен поступать со своим конем, как я захочу?! — в бешенстве прошипел Измаил и резко выдернул свой локоть из рук Мхамета.
— Ты не волен так поступать с конем! Виновато ли животное в том, что вы не сумели подготовить его к скачкам!
Говоря это, Мхамет с брезгливой настороженностью разглядывал Измаила, — впервые он видел его настолько потерявшим самообладание.
Их окружили подбежавшие люди. На слова осуждения, которые со всех сторон сыпались на него, Измаил не отвечал. Он стоял молча, не глядя ни на кого и не замечая никого. Револьвер он все еще держал наголо, словно не знал, что с ним делать. Наконец он сунул револьвер в карман и, не произнося ни слова, пошел в аул.
Среди комсомольцев аула Шеджерий особенно выделялись трое. Это были основатели комсомольской ячейки, наиболее ненавистные Хаджи Бехукову и его компании. Каждое упоминание об этих ребятах вызывало исступленную злобу у кулаков: три комсомольца представлялись им как бы тремя остриями Советской власти, нацеленными на их стан. Все несчастья, которые обрушивались на кулаков, — такие, как привлечение к суду Бехукова его же собственным батраком или уплата налога за скрытые посевные площади, — были вызваны усилиями комсомольцев.
Особенно портили они кровь эфенди. Ребята владели замечательным искусством злой шутки. Они умели подметить пороки эфенди, ловко и во-время передразнить уродливые движения сластолюбивых лицемеров и, искусно выворачивая наизнанку их цветистую речь, повитую молитвенной росписью арабских фраз, били хитроумных мракобесов их же оружием. Они были тем более страшны для эфенди аула, что к ним трудно было придраться. Свои шутки они пускали в ход с естественной небрежностью, мельком, по случайному поводу, и тем не менее шутки эти распространялись по аулу с быстротою огня и прилипали к эфенди прочным, несмывающимся клеймом. Дело дошло до того, что эфенди, встречая на улице кого-нибудь из троих комсомольцев, перебегал с молитвенными проклятиями на другую сторону, бессильно бормоча: «Отродие демона» или «Гог-Магог»…
Эти трое были: Доготлуко — секретарь комсомольском ячейки и первый, пока единственный, коммунист аула, Тыхуцук и Ахмед. Все трое, несмотря на крайнее различие характеров, были связаны редкой дружбой.
Тыхуцук — коренастый, рыжий краснощекий крепыш — был подвижен и непоседлив настолько, что не мог высидеть и минуты, не занимаясь каким-нибудь делом. Он не знал, что такое усталость и уныние. Словоохотливый и смешливый, он распространял вокруг себя неумолчное жужжание, точно безостановочно вертящийся заводной волчок. Своей подвижностью Тыхуцук заражал всех и всюду вносил оживление, споры и шутки. Особенно хорош был его смех: он смеялся от души, всем телом, «до кончиков ногтей», как говорят адыгейцы, и при этом сыпал и сыпал своей неукротимой скороговоркой, уснащая речь иностранными терминами, смысла которых большей частью не понимал, чем нимало не смущался.
Неспособный к серьезной сосредоточенности, Тыху, тем не менее, имел большую склонность к фантазированию и мечтательности. И в минуты, когда он оказывался без дела и не находил оппонентов для обсуждения волнующих «вопросов», он начинал неудержимо фантазировать. Он любил мечтать вслух о том, какой прекрасной станет жизнь через такое-то количество лет, причем промежуток времени видоизменялся в зависимости от его настроения, или о том, что и как сделают комсомольцы аула Шеджерий, превратив эту мечту в действительность.
В выполнение комсомольских поручений Тыху вкладывал весь свой пыл. Вследствие его непоседливой беготни, он чаще всех приходил в столкновение с вражеским станом и именно из-за него возникало в ячейке обсуждение бесконечных «вопросов».
