Нафисет быстро бросила свою ношу и, позабыв даже отряхнуться от кизячной пыли, кинулась к матери.
— Нан, что с тобой? Ты заболела?
Хымсад вздрогнула, помраченный взгляд ее остановился на дочери. Сперва в ее глазах отразилось удивление, словно только теперь она заметила присутствие Нафисет, затем удивление сменилось бурной вспышкой злобы:
— Да, заболела! Черную, страшную болезнь послал аллах в мой дом! Страдания, которые причинили моему сердцу вы, две распущенные девчонки, вечным грехом падут на вашу душу! Какое горе! Какой позор!..
— Что же случилось, нан?.. — начала было Нафисет, но на полуслове умолкла. Мать, не обращая больше на нее внимания, схватила голову обеими руками и снова заметалась по большой сакле.
— Черное горе свалилось на мой дом, несчастная я! Вечным позором покрылся мой дом, горе мне, безутешной! Чем я заслужила такое надругательство над моим домом? Горе мне, лишенной счастья навеки!.. — начала она вновь причитать, как плакальщица. Но вдруг остановилась перед очагом и застыла на мгновение, тщетно ловя нить мысли, угасшей во мгле безумия. Ее взгляд упал на прикрытую сковородку, из щели которой вырывался едкий дым. Это вернуло мать к действительности, и она прикрикнула на онемевшую Нафисет:
— Чего ты стоишь, как истукан, не видишь что ли, — хлеб горит!
Нафисет бросилась к сковородке. Не соображая, что делает, дна схватила голыми руками раскаленную сковородку, обожгла пальцы.
Через мгновение мать позабыла и о хлебе и о Нафисет, притихла и, во внезапно осенившей ее грозной решимости, начала деловито спускать засученные рукава.
Ни слова более не сказав и не взглянув на Нафисет, она покинула дом и вышла со двора.
Хымсад пошла к соседям, вызвала их парня и со зловещим спокойствием попросила его передать Амзану, чтобы с сегодняшнего дня он прекратил свои посещения их дома. Потом она повернулась и пошла домой. Но на обратном пути она пожалела о том, что сказала соседскому парню, — вдруг он догадается о ее позоре! Эта непоправимая опрометчивость повергла ее в еще большее горе. Вернувшись в дом, она еще яростнее набросилась на Нафисет, которая все еще возилась со сковородой в очаге.
Постепенно Нафисет поняла, что с матерью не стряслось никакой болезни, и тревога за ее здоровье сменилась обидой за незаслуженные нападки. Надув губы, Нафисет ушла в девичью. Но там она застала еще менее радостную картину: Куляц лежала ниц на кровати и судорожно сотрясалась от приглушенных рыданий.
— Что с тобой стряслось? — спросила Нафисет.
Ответа не последовало.
С этого дня Куляц серьезно заболела. Притихшая и беспомощная, она то дрожала от озноба, то металась в жару, отказывалась от пищи и не только ни с кем не разговаривала, но даже и не желала ни на кого взглянуть.
Мать, охваченная тревогой за жизнь любимой дочери, позабыла о своем гневе и ходила молчаливая, сумрачно пряча тревожную озабоченность в глазах. Однако она ни разу не зашла проведать дочь.
Нафисет порядком измучилась в эти дни. Она металась между больной сестрой и матерью. Мать теперь уже не могла скрывать под напускной неприступной строгостью своей тоскливой тревоги за дочь. Она то и дело звала Нафисет, с деланной небрежностью справлялась, как ведет себя больная, ворчала, когда Нафисет приносила от больной нетронутую еду. Все, что делала Нафисет, не успокаивало мать, она придиралась к ней, упрекала ее, материнское сердце металось и не находило покоя. Прямодушная Нафисет принимала всерьез всю внешне непримиримую твердокаменность матери по отношению к Куляц и изводилась мыслью, что разлад этот — навеки.
Но вот однажды вечером Куляц присела на кровати, — исхудавшая, без кровинки в лице, грустно-надломленная. Сердце у Нафисет сжалось от боли. Она пошла к матери и молча притащила ее в девичью. Увидя мать, Куляц прикрылась одеялом и залилась слезами.
Так произошло примирение.
Куляц поднялась с постели, но, казалось, болезнь исподволь продолжала глодать ее. В доме больше не слышно было ни ее беспечного смеха, ни ее звонких девичьих песен. Она перестала даже играть на гармонике. Впрочем, она часто доставала гармонику и, изнеможенно положив на нее голову, извлекала тихие и грустные обрывки каких-то мелодий. По ночам ее мучили бредовые сны, и в ее бессвязном бормотании испуганная Нафисет часто улавливала имя Амзана.
У Куляц притупился всякий интерес к жизни, она стала безразлична к людям. Молодежь попрежнему навещала ее, теперь — как больную, но, видя безразлично-вялую холодность Куляц, теперь уже не засиживалась. Даже для тех, с которыми раньше Куляц особенно любила плести нескончаемый цветистый узор лукавой шутки, теперь не находилось у нее ни одного теплого слова.
Заходил и Доготлуко, попрежнему мимоходом. Но и он не мог вызвать у Куляц прежнего духа противоречия, да и сам Доготлуко, видя состояние Куляц, не решался задевать ее.
