Амзан и его спутник скоро поровнялись с ними. У Амзана не осталось и следа от былой его ухарской осанки. Он не мог даже выговорить обычных слов привета. На лице его, мертвецки бледном, уже не было шутливо-нежной, чарующей сердца девиц беспечности. Лишь каракулевая шапочка сидела на голове все с той же фатоватой небрежностью, что вовсе не согласовывалось с его робким и смиренным видом. Он сам был испепелен огнем, с которым так беспечно играл до сих пор. Теплая жалость тронула сердце Нафисет, когда он прошел, растерянный и неловкий, с тоской и мольбой глядя на Куляц. Куляц с усилием подняла глаза и впилась в Амзана долгим взглядом. Встретившись с его глазами, она бессильно опустила свои и с глухим стоном прислонилась к плетню. Вдовушка схватила ее за плечи и прошептала встревоженно и торопливо:
— Моя родненькая, опомнись, а то еще кто-нибудь заметит…
Вернувшись в девичью, Куляц повалилась на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, залилась слезами. Нафисет, охваченная жалостью и раздражением, не вытерпела и сказала:
— Но в чем же дело! Если любишь, почему не выйдешь замуж и не кончишь эту канитель? К чему тут слезы, если и он любит тебя?
Куляц стремительно села на кровать и испуганно уставилась на младшую сестру.
— Откуда ты знаешь это?
— По тому, как ты ведешь себя, догадаться не трудно.
— Мама что-нибудь сказала тебе?
— Об этом она со мною и не заговаривала.
В голосе Куляц слышались строгие нотки старшей сестры, готовой гневно обрушиться на младшую за то, что та суется не в свое дело, нарушая границы дозволенного. Нафисет это почувствовала, но не отступила. Нисколько не смущаясь, она смотрела на старшую сестру прямо и говорила серьезно, с еле уловимым небрежным осуждением.
Куляц и раньше замечала упрямство в характере Нафисет и испытывала на себе силу ее скрытного, насмешливого ума, — втайне Куляц даже завидовала крепкому нраву сестры и немного побаивалась ее остроумных ответов. Теперь же она просто не нашла в себе силы отстаивать свой авторитет и права старшинства и, молчаливо соглашаясь отныне на интимное равенство, бессильно опустила голову на подушку.
— Если бы я была вольна сама решать… — сказала она голосом, звенящим от слез.
— Если он любит тебя, кто же может помешать тебе? — упрямо повторила Нафисет.
— Кто же, как не мама! Мать уже передала мне через соседку: «Лучше своими собственными руками похороню ее неопозоренный труп, чем увижу ее замужем за этим выродком…»
Нафисет, ошеломленная, замолчала. Затем порывисто присела к Куляц на кровать и спросила шепотом:
— Это правда, что мать так сказала?
— Если бы не так, разве бы я истекала слезами! — пролепетала Куляц, всхлипывая.
Нафисет выпрямилась. В глазах ее, прямо и с удивлением устремленных на Куляц, отразились попеременно страх за свою судьбу и глубокая печаль, обида на мать и суровая решимость.
— Я не думала, что у мамы такое жестокое сердце, — задумчиво произнесла она. Затем медленно поднялась и отошла к окну.
— Я бы не посмотрела на таких родителей, — сказала она глухо, точно произнося слова клятвы. — За кого же другого они хотят выдать тебя: за князя или хана, которых уже нет? До сих пор они не могут понять, что достоинства человека теперь определяются не размером имущества и числом рогатого скота. Они тоже, оказывается, из тех, кто еще помышляет лишить женщину права любить и устраивать свою жизнь, как того хочет сердце…
Куляц была изумлена и устрашена кощунственными словами Нафисет. «Как? Не слушаться родителей и высказывать такое неуважение к старшим? Слыхано ли, чтобы подобные слова произносили уста девушки!»
Позабыв о своем горе, она села на кровати и с любопытством и страхом посмотрела на сестру, ожидая, что еще она скажет.
А та стояла у окна спиною к Куляц и молчала. Потом быстро подошла к старшей сестре, мягко обняла ее и во внезапном порыве откровенности продолжала:
