Несколько дней после того Нафисет читала сестре книгу, старательно переводя ее на адыгейский язык. Куляц похожа была на того адыгейца, который, как говорится в сказке, сидя на кургане в степи, созерцал невидимый для человеческого глаза преисподний мир джинов. То, что раскрылось перед умственным взором Куляц, было совсем иным миром. В книге рассказывалось о муках одной русской женщины, которую против ее воли выдали замуж за богатого старика. Та женщина была образованной, обладала развитым умом и светлой душой. Но, несмотря на это, она не сумела вырваться из сетей несправедливых законов и обычаев и погибла…
Поскольку это относилось к совершенно другому миру, Куляц трезво видела звериные лица людей, неволивших эту женщину, и отдалась всей силе негодования и протеста, обуревавших ее душу. Во время чтения она даже посылала вслух слова проклятия этим неведомым, жестоким людям.
Перевод Нафисет, конечно, был неточным и неполным. Часто она улавливала лишь смысл прочитанного и излагала его кратко и нестройно. Но и то, что удавалось Нафисет перевести, представляло для Куляц захватывающий интерес. Она впервые слышала, чтобы простыми человеческими словами так правдиво выражали затаенные переживания человеческой души. И, слыша в словах другого человека выражение некоторых своих затаенных чувств, она переживала суеверный испуг и восторг. Позабыв об окружающей ее действительности, она словно переселилась в ту обстановку, которая описывалась в книге, и искренне волновалась, страдала, негодовала, любила, презирала вместе с героиней.
Книга, наконец, была закончена, и Куляц еще долго находилась под живым впечатлением услышанного. Словно не в силах выпутаться из клубка совершенно новых понятий и представлений, которые подняла книга в ее душе, она ходила притихшая и задумчивая.
Нафисет пыталась объяснить ей, что у русской героини книги, несмотря на ее ум, на ее страстный порыв к светлой жизни, не было тогда никакого выхода, кроме гибели или покорности деспотизму обычаев, которые были направлены против женщины. И что теперь, при Советской власти, женщина может всего добиться, пожелай только она сама. Но этот зов младшей сестры не нашел отклика в душе Куляц. Она не возражала, рассеянно соглашалась, однако не выказывала никаких признаков того страстного порыва к борьбе за свое счастье, который так хотела вызвать в ней Нафисет. Похоже было, что Куляц сделала какой-то свой вывод из услышанного и, затаив его, сосредоточенно выращивала решение в глубине отчаявшегося сердца.
Несомненно было то, что после чтения и разговоров сестры сблизились.
Прошло около месяца. Однажды к Устаноковым, как обычно, забежала соседская вдовушка и тайно пошепталась с Куляц.
С того же часа у Куляц возобновилась ее любовная горячка. Она то ежилась в нервном ознобе и, бледная, беспокойно бродила по комнате, то, с загоревшимися, как в жару, глазами и густым румянцем на щеках, начинала перебирать свои вещи в сундучке, воровато оглядываясь на дверь. Она стала пуглива, словно затаила какое-то преступное намерение. Когда Нафисет, заходя в девичью, отворяла дверь, Куляц с испугом захлопывала крышку своего сундучка.
— Что с тобою еще случилось? — изумленно спрашивала Нафисет.
— Ничего не случилось… Давно забросила свои вещи, вот и привожу в порядок, — отвечала Куляц с напускным равнодушием. Но Нафисет чувствовала, что Куляц утаивает что-то и колеблется — сказать или не сказать? При установившейся в последнее время доверчивой близости это новое отчуждение сестры повергло Нафисет в недоумение и обидело ее. Но она не сказала ни слова…
Как-то вечером Куляц почувствовала лихорадочный озноб и слегла, укутавшись в теплую шаль матери.
Когда Нафисет принесла лампу, Куляц попросила не зажигать. В сумеречной комнате установилось тягостное молчание, насыщенное тревогой. Вдруг голос Куляц, ломкий от озноба, нарушил эту тишину.
— Нафисет… — позвала она.
— Что такое?
— Подойди ко мне.
Нафисет подошла и в тревоге положила руку на плечо сестры.
— Пойди, проверь, нет ли кого там, за дверью, — прошептала Куляц, стуча зубами.
Когда Нафисет, исполнив ее просьбу, вернулась, Куляц схватила ее руку и притянула ближе к себе.
— Не пугайся, нагнись ко мне, — начала Куляц дрожащим шепотом. — Моя милая сестренка, за все время, что мы прожили с тобой под крышей родителей, только в последний месяц я ощутила сладость твоей души. Жалко, что этого не случилось раньше, — тогда, может быть, иначе повернулся бы мой жизненный путь. Но теперь уже поздно… — она запнулась. — Есть ли у тебя хоть малейшая готовность помочь мне? Я прошу только об одном: о чем бы ты ни догадалась в эту ночь, ничего не говори. И если не будешь спать, когда совершится то, о чем я говорю, — ты притворись спящей…
— Что ты вздумала? — спросила со страхом Нафисет.
— Я выхожу замуж за Амзана…
— А наши знают об этом?
— Нет, не знают. Если бы знали, разве они допустили бы! Так вот, умоляю тебя, ничего не говори, притворяйся, что ничего не знаешь и ничего не замечаешь. Помоги напоследок!
