Долог и труден был путь Андрея Петровича по исхоженным миллионами ног дорогам. Дважды его, бесчувственного, подбирали с земли и увозили в больницу. После лечения старик отлеживался по подвалам, копил в себе силы для дальнейших странствий. Он боялся умереть, не пожив на земле предков, и последними усилиями воли заставлял себя выздоравливать и снова брел потом за уходящим солнцем, чураясь поездов и проходящих мимо машин. Летом он ночевал где придется, часто обочь дороги, подстилая под бесчувственное тело сорванные травы: зимой — в колодцах теплотрасс. Он по-прежнему мочился по ночам в штаны, ляжки его по этой причине шелудивели, и далеко вокруг распространялся запах кисло-соленой прели.
Перед сном всякий раз Андрей Петрович любил размышлять о человеческих взаимоотношениях. Ему было жалко людей, страдающих и гибнущих по причине все больше разрастающегося зла. Он не верил в окончательное торжество справедливости и мечтал о ниспосланном свыше вирусе, который в короткое время выморит на земле всех злых и порочных людей. Тогда наступит Царство Божие: всеобщее единение добрых сердец, и люди достигнут подлинного бессмертия, ибо души их не будут терзаться постоянными несправедливостями.
Прежде чем войти в город, Андрей Петрович долго обозревал его с пригорка, пытаясь предугадать: что следует ожидать от встречи с тамошними жителями. Над городом пестрил свет густой снег, все вокруг тонуло в молочной его белизне, и только двухэтажные казенные дома на площади да прилегающие к ней улочки смутно просматривались издалека. По улицам бродили люди, движимые своими заботами. Если бы не их редкие, чернеющие на снегу фигуры да белесоватый дым над трубами изб, городок мог бы показаться мертвым и пустым.
— Тихо живут,— радуясь безмолвию, едва слышно сказал старик.
Весь день до этого Андрею Петровичу пришлось молчать. Разогреваясь ходьбой, он долгие часы брел по зимнику. Теперь же, почувствовав близость жилища, старик ощутил потребность сказать вслух несколько слов, будто хотел таким образом засвидетельствовать наличие себя в этой жизни.
Вблизи городок оказался не таким уж пустынным. На железнодорожной станции, переполненной выбившимися из графика составами, велась бесконечная сортировка вагонов. Всюду сновали молчаливые от усталости люди; в овраге за станцией дымился догорающий шлак. Сам город утопал в снегу. Снег беспрерывно валил несколько дней, боясь обвалов, хозяева сгребали его с крыш, и многие окна изб устранились от мира, заслонившись высоченными сугробами.
Андрей Петрович давно уже полюбил долгую свою дорогу. Развивая в себе философские начала, он радовался любой возможности понаблюдать жизнь людей в местах, далеких от его родины. Города и веси жили по одинаковым законам. Одни беды терзали их сущность. Одинаковые радости ласкали сердца. На старости лет Андрей Петрович вдруг уяснил для себя, что родина — это не нечто громадное и расплывчатое, простирающееся под общим гербом, но тот клочок земли, на котором человек хотел бы обрести последний свой приют. Мысль эта понравилась Андрею Петровичу своей простотой, он часто возвращался к ней перед сном, а засыпая, пытался зримо представить вожделенные земли своих далеких предков: степи, степи, степи и бег лошадей на закат. Таким виделся Дон.
Городок встретил его равнодушно: мало ли бродяг проходит через него с пустотой в душе. Заботясь о ночлеге, Андрей Петрович остановил прохожего:
— А что, милый, есть ли у вас котельная?
- А трубу-то не видишь? — сердясь, ответил прохожий. Хотел было пройти, но, остановившись взглядом на разбитых стариковских пимах, помедлил.
— Пришлый я,— сказал старик. - Ночлега ищу.
— На что ж тогда кочегарка? В гостиницу и ступай. — Прохожий снова оглядел старика и понял, что сказал глупость. — Иди по этой дороге, она и выведет.
Проходя через городскую площадь, Андрей Петрович увидел одинокого человека, сбивающего с представительной рамы громадный портрет Брежнева. Человек орудовал одним лишь топором, причем так небрежно, что успел уже в нескольких местах попортить портрет президента.
— Дед! — окликнул он Андрея Петровича. — Дай спичку и потяни за нижний угол!
Портрет трещал, но не поддавался.
— Вот заразы, намертво присобачили! — Человек выплюнул изжеванную папиросу и прикурил другую. — Небось думали на века, а оно вишь как вышло.
- За порчу не привлекут? — спросил старик.
- А кому он теперь нужен.' - Человек злобно сматерился и навалился на портрет плечом. — А ну, старик, тяни что есть мочи!
Снова затрещали ржавые гвозди. Рама накренилась, не выдерживая нагрузки, хряснуло что-то над головой Андрея Петровича, и в следующее мгновенье и портрет, и человек рухнули на утоптанный снег.
— Здорово прикипел! — смеясь, крикнул человек. — Сразу не выкорчуешь! — Падая, он выронил папиросу. — Дай-ка еще огонька, дедок,— попросил. И прикурил новую. — Ну, спасибо, старик, считай, что соприкоснулся.
Где-то неподалеку гребли снег бульдозеры.
Спасибо, дедок, спасибо,— еще раз поблагодарил человек. Подхватил портрет за раму и поволок его с площадки.