Теперь Сарабель, хиреющий, заброшенный, был придорожным городком. Кормил пролегающую через него дорогу и кормился этой дорогой сам. Многие путники прошли через него, неся в далекие земли болезные свои печали. Многие, разбитые долгой дорогой, доживали здесь последние дни и расставались с жизнью тихо, облегченно, и уносили в загадочное небытие земную свою усталость. Для таких на кладбище был отведен целый угол. Там высились проседающие и расползающиеся холмики рыжей земли, с безымянными, грубо остру-ганными крестами. На Пасху там не клали крашеных яиц, и ветерки, доносящие из знойных лугов густые запахи разнотравья, не путались, не забавлялись в гремящих лепестках жертвенных венков.
В седьмой раз Никита видел перед собой этот город, пробуждающийся для дневных забот. По городу блуждали тени ушедшей
ночи, и весь он, заволоченный дымом топящихся печей, запертый в пространстве высокими снегами, напоминал временный лагерь безродного племени, утратившего прежние свои земли и заплутавшегося в чужих пространствах.
В минувшую ночь прекратил валить снег. И хоть небо было по-прежнему глухо низко нависающими над землей облаками,— на горизонте появились первые просветы.
— Вёдро будет,— сказал Никита, оглядывая даль. — Дай-то Бог. Не век же нам тут торчать.
На окраине, куда вывела их улица в поисках пищи и смысла дня, Никита поймал беспризорного гуся и отвернул ему голову. Из мягкого гусиного горла засочилась теплая кровь. Крылья большой птицы заходили упругими толчками, словно, лишившись головы, гусь ощутил зов далеких диких предков и напрягся в инстинктивном стремлении последнего полета.
— Душа его отлетает,— сказал Никита нахмурившемуся Андрею Петровичу, и, зажав птицу между колен, стал отсасывать из раны кровь.
Внутри гуся всхлипывало и клокотало, сердце птицы последними отчаянными толчками прокачивало через себя кровь,— а Никита, вымарывая губы и подбородок, вбирал по капле чужую смерть, сплевывая разбухшие зерна и пух.
Напившись крови, Никита постучался в крайнюю избу и продал птицу хозяйке за три рубля.
— Смотри, еще теплый,— сказал довольный сделкой. — А сала сколь! Ты его в горячую воду сунь — пух с него разом сойдет...
На вокзале они съели по большой сладкой булке, запивая кипятком из луженого чана.
— Наш смысл жизни в пути,— сказал Никита, сытно отрыгивая,— как только остановимся, так и маята пошла.
Он захотел прочесть молитву, но передумал. На сердце становилось все спокойнее и легче от предчувствия дальней дороги.
— Как приедем в Азию, я тебе, Павел, мечеть покажу. Они в ней молятся. А как станет нас миллион, откроем мы свое братство и храм построим.
— Водку что ли в ем пить будете? — съехидничал Андрей Петрович.
— С Богом беседовать,— Никита засопел, недовольный стариковским вопросом и по привычке полез в мусорницу за окурком.
Город лихорадило. На юге района по-прежнему свирепствовала пурга, великие снега перекрыли дороги и задержали в пути много транспорта. Всю ночь в направлении вьюжной степи шли наспех снаряженные колонны тягачей, к утру прибуксировали партию заиндевелых машин, с обмороженными шоферами; в полдень привели автобус с мертвыми пассажирами. Горожане хлынули на площадь.
Никите в многочисленных жертвах пурги увиделась воля божья. Проталкиваясь через людские толпы и наблюдая плач родственников погибших, он вдруг решил, что для такого количества мертвых слишком мало слез.
— У Господа свои резоны,— сказал он Андрею Петровичу, но так, чтобы горожане его не услышали. — Бывает, что соберет в одном месте зловредных и разом уничтожит.
— Это и детей-то? — спокойно спросил старик. Ему много раз доводилось наблюдать смерть, и она обветрила его сердце суровой своей действительностью.
Никита замедлил шаг и, поглядев по сторонам, почти шепотом сказал:
— Одному Господу известно, что из этих детей выросло б. Смерть зла, но резоны в ней есть. При отдельных катаклизмах люди всяко себя вести могут. Тут, отец,— философия.
В центре площади, у обшарпанного памятника борцам за Советскую власть, стоял старенький, с замороженными стеклами «пазик». Через раскрытые двери двое рабочих выносили скрюченные тела пассажиров и укладывали их рядком на снегу. Обезумевшие женщины, тихо подвывая, накрывали заскорузлые трупы близких горячими своими телами, целовали мертвые руки и падали рядом, не желая идти. Сморщенная от старости лет старуха, лишившаяся разом дочери и внучки, сошла с ума и ела пригоршнями грязный снег, которым обтирала лица мертвецов.
— Боровы! Боровы! — вырвавшись из толпы, закричал серый от злобы старик.
— Когда еще посылать трактора надо было! Все думали! — Он сорвал с головы шапку, захлебнулся невысказанной болью и, опустившись на колени, молча заплакал.
Толпа зарокотала и смолкла. К автобусу подошли представительные люди.
— Пострадавшим семьям — безвозмездная помощь,— сказал один. И, сделав лицо скорбным, добавил. — Похороны — на народные деньги.