Два дня дорога расхлобучнвала перед ними бесконечные свои просторы, два дня гудели в нетерпении поезда, стремясь вырваться из студеного плена. Большие и маленькие станции, одинаково прогорклые от мазута и солярки, вбирали их как путников по третьему разряду. На малолюдных по случаю зимы вокзалах ворковали под крышами голодные голуби. Бездомные собаки бегали по перрону и выкусывали втоптанные в снег пищевые отходы.
С движением поезда прекращалось движение времени. Жизнь отходила в прошлое, она требовала детального переосмысления, и Андрей Петрович все чаще обращался к ней в горьких своих думах. Время диктовало свои законы. Будущее подчинялось настроению, а настроение — постижению прошлого. Андрей Петрович много думал о покинутой родине, он знал: там сейчас навалило богато снегу, через речку, по льду, возят лес, а по ночам докрасна раскаляют печки, оберегая беззащитные свои тела от стужи.
Бесконечные равнины сменились голыми сопками. Дорога, как раненая лисица, запетляла, огибая пологие склоны холмов. Над густыми лесонасаждениями хороводили, греясь в полете, ослабленные зимой вороны.
Тепловоз подолгу гудел на стремительно крутых заворотах. Вагоны кренились и взлетали, и вместе с вагонами сладостно-боязливо взлетало сердце.
«Куда еду?»—горько думал Андрей Петрович, опустошенный долгим бездействием. — «Дело ли перед смертью сниматься с места». Внезапно он пожалел, что поскупился в свое время на билет, и отправился к Дону пешком. Тогда ему хотелось поглядеть заодно, как живут на длительном пространстве России разные народы. Теперь он был под завязку наполнен усталостью и наблюдениями. Ему хотелось одного: быстрейшего покоя. И чтоб рядом шумела ковылью жаркая степь, катил медлительные свои воды седой Дон,и душа, уставшая от потрясения, обрела, наконец, вечный покой.
— Не додумались,— заворочавшись в углу, сказал простуженным голосом Никита. — Надо было набрать на станции дров, и жечь помаленьку.
— Так и вагон запалить недолго,— возразил Андрей Петрович.
— А мы бы аккуратненько. А то еще кирпичики подложить.
— Остановиться надо,— подумав, сказал Андрей Петрович. — Будет городок какой, остановиться надо. Отойти немного. А то угробим и себя, и Павла. Будет тогда Азия.
Никита давно уже думал, что пора передохнуть, и сразу согласился:
— Едем до первой крупной,— и, помятуя о Юрте, добавил. — В деревнях ныне ловить нечего.
Первый крупный был городок Балaндинск. На привокзальной площади стояла гранитная стела с вмурованной в нее щербатой надписью: «Город Баландинск. Основан как крепость в 1720 году». Совсем рядом добропорядочные баландяне устроили общественную уборную, заледенелую со всех сторон мочой.
Никита прошелся по пустующим залам вокзала, потолкался у привокзального буфета и решил за всех:
— Сытно живут. Остаемся.
Городок Баландинск вмещал в себя пятьдесят тысяч народу. Имел пятиэтажные дома, автобусные остановки и гастрономы. На городском рынке бойкие чалдонки торговали овощами из собственного огорода. Во все стороны за Баландинском простирались черноземы. Земля тут плодородия а щедро, и люди, не знавшие перебоев с продуктами, были добрыми и доверчивыми.
Пробираясь ночью в цвиркающий сверчками подвал, Никита с удовольствием наблюдал отходящий ко сну город.
На сам город Никита глядел глазами незаинтересованного человека. Много разных городов встречались ему за годы странствий. Некоторые надолго задерживались в памяти, другие он забывал сразу, едва выбравшись за кордон. Балаидинск понравился ему медлительным своим укладом. Нравилась простота, с какой жили горожане, и то, что к единственному на яру храму ведет широкая, вытоптанная в снегу, дорога.
Первые две ночи они отогревали заледеневшие в пути души долгими снами. По утрам выходили в город и наблюдали жизнь горожан. Через город проходила сквозная дорога. Тупорылые мазы, отхаркивая сизый дым, везли из соседней области на стройки народного хозяйства выдержанную древесину. Никита мысленно сравнивал деревья с полезными обществу людьми. Полезными при жизни. Он представлял, как их срезают пилами, обрубают руки-ветви, сдирают кожу-кору и пропускают через пилораму. Деревья умирают молча. Невысказанная боль клейкой смолой вытекает из них по капле. Деревья тоже умеют плакать. Они до смерти спели свою прощальную песню. Песни леса он слышал с детства. Но в тех песнях звучала жизнеутверждающая мелодия природы. А перед вырубкой лес поет иначе.
Однажды Андрей Петрович привел в подвал молодую полоумную женщину. Бродяжка, с красотой, истертой о жизнь, бродила по дорогам России и искала умершего сына.
— Фая,— сказал Андрей Петрович, заведя женщину в подвал,— покажи им карточку, может, они видели.
Женщина с доверительной готовностью достала из лохмотьев мятую фотографию и передала Никите.
— Тронутая,— тихо пояснил Андрей Петрович. — Я ее на рынке подобрал. Ходит по людям и у всех спрашивает.
На снимке, в маленьком гробике, убранном кружевами, лежал двух-трехлетний мальчик. Вокруг теснились скорбящие люди, среди которых Никита с трудом опознал мать мальчика.