— Доскакались,— упавшим голосом сказал Андрей Петрович. — Говорил, сразу уезжать надо было. А теперь что, тюрьма?
Никита стянул с головы шапку и, понурясь, опустился на скамейку.
— Тебе, Петрович, бояться нечего,— сказал грустно. — Ты свое отработал. А вот нам, если в распределитель спихнут,— тоска. Это похужейше зоны. Беспредел страшный. Жизнь не в радость.
Андрей Петрович приблизил глаза к стене и прочел едва слышно:
— СЛОН... Ишь ты,— сказал удивленно,— слон, пишут. Сидел кто-то.
— Смерть лягавым от ножа,— расшифровал Никита. — Сумей любить одну навеки.. Мне эта грамматика вот где! — Он провел ребром ладони по кадыку. — Неужто опять сидеть?
Из коридора донесся визгливый плач Пали.
— Бьют! — привстав со скамьи, испуганно сказал Никита. — Петрович, Павла бьют. Ты смотри, что суки делают! Он кого соображает-то!
— Добегался со своей Азией,— уныло сказал старик. — Будет теперь Азия.
Палю били минут десять, и все это время он визжал во всю силу обиженного человека. Потом визг перешел в долгие всхлипывания. По коридору забегали сержанты.
Старший лейтенант, взлохмаченный и потный, заглянул в камеру.
— Он что у вас, полудурок? — спросил со злой растерянностью. — Что ж вы, суки, сразу не сказали!
— Ты! — лейтенант ткнул пальцем в Никиту. — Пошел за мной, быстро!
— Товарищ милиционер,— потянулся к лейтенанту старик.
— Не товарищ, а ваше благородие!
Старик осекся и отступил вглубь камеры.
Никиту тоже били; Андрей Петрович слышал приглушенные его стоны. Продержали Никиту в кабинете больше часа, и все это время старик маялся постылой неопределенностью и одиночеством. За перегородкой, рядом, пошмыгивал успокоившийся Паля. Андрей Петрович приникал к прутьям решетки лицом, скашивая до боли глаза и звал перехваченным от испуга голосом:
— Павел!
Паля на мгновенье затихал, потом старик слышал тоскливые его поскуливания, тогда сердце его начинало недобро щемить, и он спрашивал, так же, шепотом, без всякой надежды на ответ:
— Пошто бьют-то?
Паля молчал. Андрей Петрович возвращался к скамейке, но в волнении не сиделось, и он, уже в который раз, принимался расхаживать по клетушке.
В отделении было сумрачно и казенно. Пощелкивала и хрипела в дежурке рация, на серых стенах, под засиженными мухами стеклами, висели пожелтевшие за дальностью лет документы. И от всей этой казенщины, от серости стен и хрипа рации такая тоска наваливалась на сердце, что хотелось Андрею Петровичу плакать в голос от обиды за собственную беспомощность.
— Что, старый, клюв повесил? — молоденький сержантик, дежурный по отделению, заглянул в клеть.
Андрей Петрович встрепенулся и метнулся к нему из угла:
— Товарищ сержант, сынок, пошто забрали-то?
— А это ты у старлея спроси.
Сержант пожалел старика и предложил сигарету.
— Не курю я,— отмахнулся Андрей Петрович и, боясь, что милиционер уйдет, схватил его через решетку за рукав. — Сынок, вот видит Бог, как на духу, не виноват!
— Бичовка, дед, тоже нарушение.
— Сынок,— Андрей Петрович всхлипнул и пустил слезу. — Вот видит Бог, не виноват! Отработал я свое. На родину пробираюсь. Отпусти.
— Не имею права, дед.
Сержант ушел, а Андрей Петрович почувствовал боль под сердцем. Рядом с болью исподволь зародилась злость на Никиту и на себя, за то, что связался с ним. Старик пожалел, что поддался на уговоры и поехал в проклятую Азию, а не остался там, в Сарабелк. Когда Никиту втолкнули в камеру, он сказал ему, потускнев глазами:
— Вот тебе и Азия. Что положено, то и заработал. А мне на кой черт терпеть все это!
Никита долго не мог отдышаться, отхаркивал в угол мокроту, растирал грудь.
— Все нутро, падлы, отбили,— сказал и поднял на старика глаза: — Ты-то чего испугался! Тебя не тронут. Ты вольный. А мне дело шьют, кражу из школы.
— Вот и поделом тебе! — зазлорадство-вал старик. — Сбил всех с панталыку, все не сиделось на одном месте. — Андрей Петрович снова заплакал от вселившегося в него страха, сказал сквозь слезы. — Поди, докажи им, что не крал! Мне ль воровством промышлять! За всю жизнь копейки чужой не взял.
Под утро Андрея Петровича отпустили. Уставший от бессонной ночи лейтенант долго при старике изучал его документы, сверял фотокарточки, разглядывал со всех сторон пенсионную книжку.
— Фамилия, имя, отчество! — отчеканил суровым голосом.
Андрей Петрович, запинаясь от волнения, назвал себя.
Потом он отвечал на другие вопросы, лейтенант заглядывал в документы и говорил
— Складно чешешь. А может ты и вправду Плужников?
Андрей Петрович пугался.
— Ну ладно,— лейтенант вернул старику документы,— дуй на свой Дон, а в городе чтоб больше тебя не видел. Встречу еще раз — пеняй на себя. Так просто не отделаешься
Андрей Петрович засуетился, радуясь избавлению, а лейтенант подошел к Никите и взял его за ухо:
— Надумал? — спросил.
— А что мне думать,— огрызнулся Никита. — А то я законы не знаю! Мне б до суда дойти, а там все прокурору скажу. Неужто можно так с людьми. Вы даже парня больного не пожалели.
— Колин! — позвал лейтенант. И когда в камеру вошел дежурный сержант, распорядился. — Выведи старика.