Андрей Петрович убежал за дежурным, даже не попрощавшись с Никитой. Никита позавидовал старику. Позавидовал чистоте его биографии. Оставшись наедине с собственными мыслями, он долго не мог прийти в себя, потом вспомнил про Палю и затосковал:
— Опять сидеть,— сказал в голос,— а с им что же будет? Дурдом?
Ночь доходила в казенном своем спокойствии. Выполз из подвала сверчок, спрятался в щель и зацвиркал там. Никита вспомнил вчерашний день, и он показался ему таким далеким в беззаботности своих ощущений, что, подумалось, будто век с тех пор миновал. Где-то брел одинокий и напуганный Андрей Петрович. Никита пожалел его за старческое одиночество, пожалел себя за обидный такой конец и, навалившись на стену плечом, задремал. Он спал и не слышал, как дважды заглянул в клетушку сержант. Как привели с улицы пьяных парней, обыскали их, поставив лицом к стене, и загнали в соседнюю с Палей камеру. Потом в «дежурке» снова воцарилась тишина.
— Спит,— сказал чей-то голос немного погодя.
И другой ответил ему.
— К разводу Мухтаров подъехать должен. До развода их надо вышвыривать.
В Азии тоже бывают зимы. И тоже иногда идут снега. Но чаще осадки здесь в виде дождя; он смачивает землю, она преет телами разлагающихся трав и томится необузданной страстью будущего плодородия. В дождливые ночи над городом стоит пьянящий аромат назревающей весны. По городу зажигают множество огней, и спящие дома отражаются в лужах редкими окнами, светящимися по фасаду.
Пале часто по ночам стал сниться дом. Прежняя жизнь, прожитая им как бы на стороне, разворачивалась в закоулках памяти томительными картинками беззаботной поры. Паля тосковал тогда, проснувшись, пытался постичь причину расстройства, но мозг его, не способный к переосмысливанию действительности, вскоре утомлялся от напряжения, и Паля снова погружался в сои.
Днями они бродили по городу и с радостью замечали, что жизнь здесь отличается от той, из которой им довелось выйти.
— Ну, пойдет тогда дело! — весело говорил Никита. — Осмотримся малость, разберемся, что к чему, и можно тогда дальше двигать, вглыбь.
Никите хотелось, чтобы непременно было море, по улицам разъезжали громыхающие арбы, и черномазые дети мыли фруктыв журчащих арыках. Вся суть желанной Азии умещалась в его представлении в подсмотренную где-то репродукцию. Там было все: и кривая азиатская улочка, и дети, моющие фрукты в арыке, и море, пенящееся тут же, за глинобитными мазанками.
Во всем городе Никите больше всего понравился базар. Пестрый, крикливый, он вмещал в себя такое количество народа, что казалось: все население Азии съехалось сюда, чтобы потрогать товар руками.
— Слышь, друг,— спросил Никита у русского человека, купившего кошелку картофеля,— что это за образина? Я про нацию спрашиваю.
За дощатым прилавком стоял чернявый парень и торговал диковинными овощами.
— А,— сказал русский человек,— турок. И пошел равнодушно своей дорогой.
— Ишь ты,— сказал Никита,— сколько всяких наций перевидал, а турков вот не доводилось. — Он посмотрел на турка так, словно хотел объясниться ему в любви.
— В Сибири, небось, его не встретишь. А тут — пожалуйста. Видишь сколько разных людей сюда съехалось, и все друг дружку понимают. Ты, Павел, учись у них постижению опыта.
Паля был равнодушен до принадлежности к национальностям. Его больше занимали сочные горы алычи, которые он по незнанию принял за яблоки.
— Яблок хочешь,— сказал Никита.
— Были б деньги, я бы тебе все купил. А так, смотри только.
В первый день Никита сильно разочаровался. Раньше он думал, что фрукты в Азии стоят гроши; теперь он так не думал.
Сам город Никите не понравился. Те же скучные многоэтажки, сплошная грязь и заброшенные помойки. По городу ходило много людей, одежды их были пестрые, хотя и бедные. Последнее Никите очень понравилось. В его одеянии среди таких людей можно было легко затеряться, и никто не подумает про него, что он бродяга.
Вечером, при тусклом свете сальника, Никита писал очередной свой священный труд. Он писал про то, что люди в Азии верят в разных Богов (в большинстве своем в Бога-Аллаха), и что приучить их к новой религии сразу невозможно.
Никита долго старательно выводил замысловатые слова. Попробовал докопаться до сути происхождения заселяющих Азию народов, а когда перечитал написанное, затосковал.
— Столь умных книг написано, что мое никто и читать не будет,— подумал он и, задув огонек, пошел спать.
Днями по городу блуждали теплые ветра. Знающие люди говорили, что скоро начнут набухать почки, Никита радовался таким сообщениям и жалел покинутую им Сибирь.
— Вот край,— говорил он всем про Сибирь,— там только летом и живут. А зиму спят, или пьют водку Так что, полжизни, считай, задарма. А тут у вас круглый год жизнь. Ласково.
Первыми людьми, с которыми Никита подружился в незнакомом городе, были цыгане. Они жили табором, в разноцветных палатках, разбив их в теплой низинке на южной окраине города.