– Гроза ночью превеликая была, молния в один дом саданула, потом еще в два-три, и пошло пластать так, что одна только избушка на отшибе осталась, где старуха Фекла одна-одинешенька жила. Она в том изгнании нечистого дела не принимала, вот, говорят, и уцелела. А за тем пожаром ни одной коровенки нам вывести из хлева не удалось, сами едва живы остались.
– А тетка та, что через костер прыгать заставили? С ней чего?
– Бог ее знает: может, убегла под шумок, а может, сгорела вместе с домом. Никто и не искал. Мы деревеньку свою на другой берег речки перенесли, чтоб на пепелище не жить, не по-людски это…
Все, кто находился вокруг догоравшего костра, напряглись, засопели, словно услышали что-то предосудительное и не сочетавшееся с обстановкой, не ложившееся на душу на фоне тихого, теплого вечера. Одни потянулись за угольками, чтобы разжечь потухшие трубки; иные перекрестились; здоровенный мужик из хохлов, с приплюснутым к щекам носом, сплюнул в огонь и зло произнес:
– Враки это все, бабкины сказки. У коров молоко пропадает от разных дел, а вы на бабу накинулись. Морда у нее в саже, а им деготь привиделся. Невзлюбили ее, верно, вот и решили опозорить, заставили через полымя сигать. Вот вам Господь и отомстил всем чередом… Так и надо, заслужили.
– Так мне никто и не сказал: видел ли кто саламандру огненную или мне она только одному чудится?
Солдаты захихикали, чтобы не нарушать установившуюся над лагерем тишину, когда большинство рядовых уже видели пятый сон.
У костра осталось только двое дневальных, остальные постепенно и с явной неохотой разбрелись на ночлег, и вскоре их перешептывания окончательно стихли. Только где-то на другом конце лагеря, у самой поймы реки, продолжали раздаваться звонкие голоса явно подвыпивших людей.
– То, видать, станишники все никак не успокоятся, – проговорил один из дневальных.
– А им чего? Для них ни дня, ни ночи, ни строя, ни команды нет, живут само по себе, как атаман прикажет.
– Надо было и нам казаками родиться, сейчас бы тоже гуляли, как хотели, – высказал предположение усатый сержант, родом с Курской губернии. – Они с нами соседствуют крайними хуторами, насмотрелся на их обычаи. Вольница, одно слово… Всем скопом на общем круге решают – идти в поход или по домам сидеть.
– И чего же ты к ним на службу не подался? Поди, приняли бы по-соседски, а так будешь тянуть лямку солдатскую до конца дней, коль не подстрелят.
– Мордой не вышел в казаки идтить, – отвечал тот. – Они только своих принимают, кто от казака и казачки на свет появился.
– Вона оно как! – удивился его собеседник. – А чего в них особенного, в казаках-то? Такие же, как и мы, простые мужики, только на башке папаха да на шароварах лампасы.
– Ты им не вздумай так сказать, а то мигом плетей получишь.
– Тоже мне скажешь, плетей… – недоверчиво ответил тот, но замолчал и больше вопросов не задавал.
Вдруг с того конца лагеря, где шумели казаки, послышался чей-то протяжный запев незнакомой им песни:
Голос был чистый, немного высоко взятый мотив выдавал неопытность певца, но пел он от души, без особых изысков, вкладывая в слова что-то свое, особенное.
Донеслись до вахтенных грустные слова песни, и представился раненый воин с пулей в груди и кровь, бегущая через его руку вниз, стекающая на землю.
Потом к поющему присоединились еще несколько голосов, и слова стало трудно разобрать. Но они постепенно затихали, видимо, не сумев войти в ту же тональность, в которой вел напев главный солист. Поэтому вторая часть песни стала слышна отчетливо, будто исполнял ее певец где-то совсем рядом, и каждое ее слово доходило до сознания слушателей.
