Когда начались сны, я оказался к ним не готов. Вообще-то я не отношусь к тем людям, которые могут вспомнить о своих снах после пробуждения. Часто ночами я сидел с отцом, чье лицо было полностью изъедено раками, на берегу Кремса.[71] Мы бросали в воду сигнальные ракеты и, прежде чем я просыпался, спорили о том, кто пойдет добивать пойманную форель. Или я помогал двоюродной бабушке Мюльфильтлер снять ее восьмидесятилетнего супруга с веревки в подвале. Я даже помню тепло его обвитой веревкой шеи. Потом он открывал глаза, и я очень сильно пугался. Или самое привычное: я нахожусь перед толпой студентов во время доклада в Гарварде. Вдруг мои записи внезапно белеют. Я поднимаю глаза и пытаюсь открыть рот, но у меня ничего не получается. Зато реагируют студенты, синхронно, это перерастает в единый нарастающий крик: сотни Дональдов Сазерлендов из последнего эпизода «Собирателя костей» — я смотрел этот фильм у Даниеля, и он мне совсем не понравился. И тут мой взгляд падает на собственный живот, который обвивают щупальца, выросшие из безобидного кактуса, стоящего на кафедре. Растение оказывается наполовину хищником, питающимся мясом, наполовину внеземным осьминогом… Один из такого рода, но не опасный. Спящий человек сидит в своем кресле, как в кинотеатре, и немного боится. Но потом включают свет, хихикающие зрители покидают зал, а снаружи их ждет действительность с ее светофорами, звездами и такси. Кофе уже засыпан в кофеварку, сначала приведем лицо в порядок, а потом обдадим яйцо всмятку холодной водой. Пришел новый день. Он врывается в окно — чистый и светлый. В руках великого прагматика — кухонный нож, разрезающий ночных тараканов пополам.
Фильм закончился. И я вряд ли подниму дымящуюся чашку за здоровье валяющихся на полу половинок насекомых. Светлые силы уже вступают в свои законные права. Трупы тараканов превращаются в пепел. И я черчу носком тапка в этом мусоре какой-то рисунок, рождающийся точно не из моих снов. Так было до сих пор.
Потом пришли настоящие сны.
Вначале не менялся ни состав участников, ни степень напряжения. Определенный инстинкт самосохранения, возникавший при появлении отвратительных привидений, больше не срабатывал. Я больше не мог сопоставить ночные испытания с исчезнувшим сознанием того, что я нахожусь во сне. Если раньше мне становилось очень неприятно, когда страх овладевал мной, то сознание выступало в роли черного ангела-хранителя, тихо нашептывающего мне на ухо: «Я думаю, будет лучше, если мы сейчас же проснемся». И тогда кошмар пропадал, и мне становилось все равно, появлялся он в образе прожорливого чудовища или моей мамы.
Но все же спасительная рука не всегда выводила меня в зону бодрствования. Время от времени она просто помещала меня в разные местности. Однажды таким образом меня посетил коллега, с которым мы соперничали. Я как раз собирался идти на семинар, когда он вошел в мой кабинет. Коллега толкнул меня в кресло, запер изнутри дверь и начал замазывать окна какой-то грязью. Из кармана пальто он достал редкий маленький насос, привел в действие рукоятку, и из этой штуковины полились потоки воды, пока кожа моего коллеги не стала серой. Под его подбородком открылись жабры, рот стал рыбьим, и превратившимися в плавники руками он наконец-то выключил насос. В кабинете появилось водяное зеркало. Я взобрался с ногами на кресло, воззвал к ангелу рассудка — вскинул руки наверх и закричал: «Я хочу в Англию!» Я расслабился и всем телом повалился назад, приземлившись В мягкое кресло, прямо у стойки моего любимого паба на Брайтоне. Радостный и расслабленный, я заказал стакан пива «Бас», во сне имевшего мыльный привкус.
Из ночи в ночь мой черный ангел бросал меня в беде. Мне снилось, будто я снова и снова просовываю голову сквозь стеклянную стену и, несмотря ни на что, произношу заклинания. Ах, если бы это был всего лишь сон! Тогда все было бы хорошо, но это не был сон, и слова теряли свое значение. И в глубине моего спящего сознания существовала только одна уверенность — это реальность, из которой нельзя уйти проснувшись. Я поднимался, оставлял кровать незаправленной. Я не доверял бодрствованию. И только когда первый глоток кофе обжигал мне губы, я четко понимал: чашка не превратится в обезьяний череп или оторванную ногу.
Мой рабочий день наполняли водовороты, пока еще безопасные. Я даже с удовольствием занимался такими вещами, как, например, подготовка доклада, прослушивание рефератов во время семинара или принятие экзаменов у нормальных людей. Мир Анны и Мартина, Вордсворта и Колриджа стал другой частью моей жизни, которая, хотя я официально выступал в роли научного руководителя Мартина, казалось, не затрагивала университетских интересов. Своего рода параллельная Вселенная, как сказал бы Даниель.
