Мэри Шелли, в тот момент ей было всего девятнадцать, отправилась к себе комнату, и ей приснился кошмар наяву: «Я увидела, как бледный студент опустился на колени перед тем, что он создал — распростертое тело, подававшее признаки жизни. Юношу страшил собственный успех, он надеялся, что это существо так и останется мертвой материей. Существо открыло глаза. Не сон ли это? Но существо встало с кровати, медленно раздвинуло занавески…»
На следующее утро она записала знаменитую фразу четвертой главы: «It was on a dreary night in November…»[129]
Так, соблазнительница Кристабель Жеральдина, спустя восемнадцать лет после ее первого появления за дубовым столом у сэра Леолайна, стала крестной матерью «Франкенштейна, или Современного Прометея».
Кстати, змея Шелли сдуло порывом ветра; вознесшаяся в небо кошка упала в пруд и утонула.
Вечером второго дня моего пребывания в Линтоне, проведя многие часы за чтением в местном баре отеля, я принял решение отправиться в долину гор. Уже через пару сотен метров, пройдя роскошные отели с видом на море, я очутился в совсем другой местности. Тропа исчезала где-то высоко над побережьем, не видно было больше ни одного человека. Заходящее солнце позади меня вело себя словно одичавший модельер: через плечи вершин оно набрасывало на всех светящееся вечернее платье — хотело продемонстрировать всем вокруг то, что сотворило. Но и модель, бесспорно, была одаренной. Ее звали Силлери Сэндс. Она и до меня покоряла констеблей и спортсменов.
Снова и снова меня восхищало то, как один и тот же отрезок побережья светился монотонно серо-зеленым цветом в лучах утреннего солнца, а вечером он поражал меня цветовым разнообразием. Может быть, здесь обитал какой-нибудь полуденный бог, который всегда, когда солнце находилось в зените, набрасывал на леса побережья навес из брезента, стремясь скрыть от любопытных взоров свою свиту с ногами сатиров и их дриад и нимф.
Зеленые оттенки растягивались над горами параллельными дугами, как будто туда ушла на покой монохромная радуга. В тех местах, где горы не покрывал лес, конкурировали друг с другом красное поблескивание песка и насыщенное индиго канала Бристоль. На самой вершине горы виднелся белый наперсток, оброненный великаншей, — старый маяк Форлэнд-Пойнт.
Пройдя еще около мили, я увидел, как тропинка огибает выступ утеса, ранее скрытый от посторонних глаз. Теперь мне открылись пустынно возвышающиеся горные породы долины гор, спортивная площадка титанов.
В мае и июне 1797 года желание Колриджа тащить сюда всех друзей и поклонников, которые его навещали, превратилось в одержимость. Некоторые шли с воодушевлением, другие же вообще против своей воли. Это была не просто приятная прогулка из отеля в Линтоне, куда приглашал Колридж, а отважный марш-бросок, начинавшийся еще в Нетер-Стоуэй. Добрые сорок миль, и в один только конец. Процессия двигалась через Кильв и Ватчет к Порлоку и Линтону. В пути им приходилось преодолевать значительную разность высот. Поэт не раз проходил этот маршрут, общей сложностью около девяноста миль, через Дальвертон, назад, к Стоуэй, за два дня.
Единственный, кто проделывал все это с энтузиазмом, и делал бы это даже в том случае, если бы речь шла о покорении Луны, был, тогда еще семнадцатилетний, Вильям Хэзлитт.[130] Первый раз Вильям услышал, как Колридж проповедует с кафедры унитарной церкви в Шревсбери, и именно тогда ему показалось, будто он слышит «музыку сфер». Это произошло 17 января 1798 года, и Колридж тут же пригласил пылкого почитателя в Стоуэй. Хэзлитт взлетел на вершину блаженства от одной только мысли о том, что он сможет бродить со своим идолом дни напролет, впитывая духовное излучение поэта. Для юного поклонника стало ясно: в личпости Самюэля Тейлора Колриджа «наконец встретились» поэзия и философия. И только спустя два месяца, уже после повторного приглашения, Вильям Хэзлитт смог побороть робость. Вечером 25 апреля он переступает порог особняка на Лайм-стрит. Колридж, со своей стороны, был тоже рад иметь нового спутника, безропотно сопровождавшего его в Линтон. Уже на следующий день они отправились в путь. Вильям и Дороги тоже присоединились к ним. Побережье уходило все дальше, разговоры о метафизике ускоряли шаги. Спустя десять часов они достигли цели — паба на входе в долину гор. «И вдруг, как описывает Хэзлитт, разразилась ужасная гроза. И в то время, когда остальные наслаждались теплотой и уютом дома, Колридж выбежал «с непокрытой головой на улицу, чтобы насладиться бунтом стихий в долине гор». Вот о чем я должен был думать, когда в хорошую погоду серпантином взбирался на вершину Касл-Рок». К такой основополагающей перемене чувств Хэзлитта в последующие годы, когда он относится к своему бывшему герою с большей иронией, примешивается и горечь утраченной дружбы.
Но тем не менее описание их первой встречи пронизано нежностью, смягчающей сухость в конце каждого абзаца. Вот так описывает Хэзлитт лицо своего бывшего друга:
