Когда исповедь Валы закончилась, настоятельница поведала о том, что произошло здесь после её побега на север. Рассказала, как принц со своей сворой явился в монастырь и обыскал здесь каждый закуток, а потом отправился в Уэстон. Разумеется, он ничего не нашёл там, зато дал время беглецам хоть немного оторваться от преследователей. Когда она получила известия от матушки Иоанны из монастыря святой Бригитты, то поняла, насколько была права, призывая беглецов в крайней осторожности. И узнала, что путь их продолжается дальше на Ноттингем. Более никаких известий уже не было. Дальнейшие действия принца тоже были ей неведомы. Оставалось только молиться, что она и делала каждый день.
Потом матушка Ранульфа поразила Валу рассказом о том, что произошло в поместье Хил-Хаус. Вся округа, говорила она, была повергнута в ужас страшными событиями, унёсшими жизнь молодого наследника и стершими с лица земли само поместье. Правда, прислугу в доме и селян не тронули, были убиты только солдаты. Никто не сомневался, что это дело рук валлийцев, хотя на обычный набег это походило мало. Лично она, матушка Ранульфа, считает, что это Мэрил ап-Томас наказал Холта де Варуна за страдания Валы и гибель её маленькой дочери. А сейчас владение перешло к младшему брату рыцаря Ноэлю де Варуну. Он пока не отстроил дом и там не живёт, но все дворовые люди, крепостные и арендаторы подвластны теперь ему.
Вала была потрясена. Дорогой дедушка, он отомстил за неё! А Ричард испытал огромное удовлетворение от жестокого наказания обидчика его любимой и ощутил сильнейшее почтение к уэльскому лорду.
Дальше разговор переключился на Тима. Настоятельница поняла, что мальчик и дальше останется с Валой и новым господином, перед которым он преклонялся. Сам Ричард очень хорошо отзывался о своём юном оруженосце и сказал, что приложит все силы, чтобы возвести его со временем в рыцарское достоинство. Это было отрадно слушать. Тим был чрезвычайно горд и полон желания угодить своему рыцарю во всём.
– Только одно не даёт мне покоя, – грустно проговорил мальчик. – Все рыцари имеют свои родовые имена, а я просто Тим. Это как-то неправильно. Я никогда не смогу чувствовать себя наравне с другими.
– Не надо огорчаться, мой мальчик, – сказала на это настоятельница. – Я сама не раз думала об этом. Судя по твоим способностям к обучению и по белью, в котором тебя нашли, твоё происхождение достаточно достойное. Кто знает, какие обстоятельства заставили твою мать отказаться от тебя. И, по-моему, она надеялась ещё тебя отыскать, потому что оставила на тебе вот это.
С такими словами матушка Ранульфа встала и подошла к высокому бюро, стоящему в углу комнаты. Она открыла маленький ящичек и достала оттуда что-то завёрнутое в кусочек шёлка. Затем подала Тиму на раскрытой ладони серебряную подвеску на цепочке – изящный медальон в форме треугольника и на нём буква F.
– Я не знаю, что это значит, мой мальчик, и никаких сведений больше не имею, – продолжила она. – Но я считаю, что ты имеешь право на эту вещицу и на родовое имя тоже. Однако единственное, что я могу предложить тебе, это имя моей семьи – Эллиот. Возьми его в знак моего признания твоих заслуг и носи с честью.
Тим ничего не смог сказать. Губы его дрогнули, он упал на колени, спрятав лицо в складках тёмного одеяния матушки, и заплакал навзрыд, не стесняясь своих слёз. Вала плакала вместе с ним, но слёзы её были светлы, и даже у Ричарда глаза подозрительно заблестели. А матушка гладила склонившуюся к её коленям вихрастую голову и тихонько говорила что-то доброе, успокаивающее.
Утром, перед тем, как двинуться в путь, Вала ещё раз поговорила с матушкой Ранульфой. Она снова выразила глубокую благодарность настоятельнице за своё спасение, а потом протянула ей на открытой ладони золотую монету.
– Это совсем немного за ту помощь, что вы оказали мне, матушка, – сказала она, – и за Тима, он стал для меня очень близким человеком. Мы с Ричардом решили, что эта монета из приданого, данного мне королём, должна послужить процветанию вашего монастыря.
Матушка ещё раз обняла молодую женщину и пожелала ей счастья. Потом она благословила их всех, и отряд тронулся в дорогу. Путь их лежал к поместью Хил-Хаус, вернее к тому, что от него осталось, – Вала хотела ещё раз помолиться на могиле дочери и проститься с ней. Доехали быстро. Лето, светлый день и хорошая охрана – как всё это отличалось от того зимнего ночного побега, когда мела метель и непонятно было, что ждёт впереди.
Ворота поместья оказались закрытыми, однако солдат, его охраняющих, видно не было. Выглянул дворовой мужик и спросил, чего надобно. Вала велела позвать Симона. Мужик ушёл и вскоре на его месте возник старый управитель. Он с удивлением воззрился на внушительный отряд, стоящий перед воротами поместья, – что может быть нужно людям на этом пепелище? Потом вдруг узнал Валу и расплылся в широкой улыбке:
– Господи, Боже мой! Госпожа! Леди Вала! Вы живы. Какое счастье! А у нас тут…
