- Если со мной - так со мной, а не с другими! А с другими - так не со мной! Иначе не пойдет! А сейчас вон отсюда!
Смирнов послушно выскочил за дверь. Он впервые получил пощечину от женщины. «Переваривал» это событие в своем номере, решив больше не спускаться вниз к Альбине.
Но на этом неприятности Смирнова не кончились. На следующий день его вызвал к себе старший экономист и сказал:
- Вы хороший экономист, Смирнов, но вы любите приходить на работу пьяным, и когда вам вздумается. И вы завалили квартальный отчет. Я не хочу вам зла, но вы же знаете, насколько серьезные санкции применяются сейчас к нарушителям трудовой дисциплины, поэтому пишите заявление об увольнении по собственному желанию.
И Смирнов написал.
Полученных при расчете денег едва хватило заплатить за гостиницу, а надо было еще добираться до Краснодара, однако и этот вопрос отпал: Альбина вручила ему телеграмму:
- Вам депеша, Коленька, - в глазах ее таился ехидный блеск.
Смирнов прочитал: «Я не шучу. Между нами все кончено. Я не приеду». Смирнова шатнуло: его семейной жизни пришел конец, все опять надо начинать сначала.
Он не спал всю ночь, меряя длинными ногами комнату вдоль и поперек. Утром - это было воскресенье - он тщательно побрился, надел новый костюм, купил на базаре астры (был август, цвели как раз они) и пошел к Павле. Где она живет, Смирнов знал: провожал ее дважды домой.
Ефимовна охнула, увидев незнакомого представительного мужчину в светлом дорогом костюме, засуетилась, собирая на стол. А Смирнов встал перед Павлой и торжественно сказал прямо и конкретно:
- Павла Федоровна, вы - одна, и я теперь один: жена отказалась приезжать. Ехать мне некуда, вот и давайте жить вместе. Вы согласны?
Павла без лишних слов кивнула в ответ.
Павла проснулась, и первое, что увидела, открыв глаза, были солнечные зайчики, игравшие в чехарду на низком крашеном белом потолке. Кровать плавно покачивалась вместе со стенами, за которыми едва слышно журчала вода. Из открытого иллюминатора веяло свежестью реки, слегка пахло подгнившей древесиной, смоляным канатом-швартовом, что бухтой сложен под самым иллюминатором. Ветер влетел в каюту, принес запах луговых скошенных трав и голос:
- «Вечерний звон… вечерний звон… Бом, бом… Вечерний звон…»
Павла прислушалась. И удивилась: это пел Смирнов. А ведь за все время их знакомства он ни разу не спел ни одной песни.
Вот уже неделю они плывут на барже, груженой топливом, досками и прочим товаром на буксире за неторопливым речным катером вверх по Тоболу к Ханты-Мансийску. Павле от этого радостно и вместе с тем грустно.
Еще месяц назад она жила в Тавде, работала директором гостиницы «Север», и никогда не предполагала даже, что помчится за едва знакомым мужчиной почти на край света.
Смирнов решительно и совершенно неожиданно вошел в ее жизнь. Обходительный с соседями, шутливо-вежливый с Ефимовной, заботливый с Шуркой, ласковый и нежный с Павлой. Но вот беда: Ефимовна как-то повстречала на улице Нину Изгомову, которая работала уборщицей в гостинице, и та огорошила Ефимовну вестью о том, что Смирнов-то - пьяница, гулящий. Сошелся сначала с Альбинкой-администраторшей, но потом с ней рассорился, к тому же с работы его выгнали, вот он и пристал к Павле, раз деваться некуда.
Ефимовна всполошилась, начала наводить справки - велика ли Тавда, все друг друга знают - и «сарафанная разведка» донесла: точно, пьяница, с работы его выгнали, а Панька, паршивка, с ним еще в гостинице путалась.
Ефимовна за голову схватилась и бросилась за подмогой к младшим дочерям. Те, конечно, явились. А как не явиться, если старшая сестра «пропадает»? Помочь ей надо, на путь истинный наставить. Любили они долготерпеливой, на их взгляд - бестолковой - сестре уроки жизни преподавать, мол, так надо жить и так… А тут случай такой подходящий вышел - Смирнов что-то напутал по пьянке в документах, когда ездил в командировку, и его обязали завершить начатое, пригрозив сделать денежный начет через суд. Он и выехал в одну из подотчетных управлению «зон».
Сестры сидели за столом и говорили, говорили.
Ефимовна вздыхала: жаль Павлу, каялась молча, что обратилась к младшим дочерям, думала по-доброму сделать, поговорить да образумить, а они словесно издевались над сестрой. Павла сидела молча за столом с шитьем в руках:
- Ну, чего ты в нем нашла? Черный, как головешка, да тощий, - бурчала Роза. Ее Насекин был «в теле», не то, что Смирнов - поджарый и узкоплечий.
- Да еще и пьет, - поддакнула Зоя.
- Не больше твоего Топоркова, - не выдержала, наконец, Павла.
- Да уж мой Топорков не ударяется в запои, - взвилась Зоя.
- Ну да, конечно, он по своей великой трезвости дважды в аварию попадал, - усмехнулась Павла и тихо, с незамеченной сестрами злостью, спросила. - Ну, чего вы лезете ко мне? Что вам надо? - Ефимовна притихла: так старшая дочь говорит очень редко, когда разбередят ее душу окончательно. - Я вас вырастила, помогла матери вас на ноги поставить. Дети мои уже взрослые, могу я сама для себя пожить или нет?! - крикнула Павла и схватилась за пачку папирос, ломая спички, прикурила.
