Лида опомнилась на пешеходном мосту, переброшенном через железнодорожные пути, вспомнила, что и с матерью тоже не попрощалась, ринулась обратно, все так же волоча за собой Гену. Но матери на перроне уже не было, а номера вагона ребята не знали. И тогда хлынули слезы из глаз, потому что Лиде показалось: никогда она не увидит мать. Глядя на нее, и Гена зашмыгал носом. Павла об этом не знала, как не знали и дети угрызений совести матери, забившейся в уголок своей полки — она готова была уже сорваться с места и выскочить из вагона, чтобы вернуться к детям, но поезд плавно тронулся, поплыли мимо перрон и кусты акации, что росла за ним.
Павла поехала искать лучшую долю и надеялась, что найдет ее.
Павла рассказала Смирнову об увиденном, лишь о своих невеселых думах умолчала. Смирнов, оторвавшись от газеты, произнес:
— Кстати, пора бы и нам подзаправиться. Надо бы в ресторан сходить, а, Поля? — и замер в ожидании, что Павла ответит. А та вынула из кошелька сто рублей, подала Смирнову. Это был весь их капитал, потому что большую часть денег от расчета в «Севере» она отдала матери, думая, что при скромных потребностях оставшихся денег хватит до первой получки.
— Купи пирожков да бутылку ситро, — сказала она.
Смирнов пошел в ресторан.
Шли минуты, текли часы, а его все не было. Павла боялась отойти от вещей: на вокзале шныряли подозрительные типы, а попросить соседей по скамье приглядеть за вещами постеснялась — у тех своих забот полон рот: вторые сутки не могут купить билеты.
Смирнов появился к вечеру пьяный, плюхнулся, довольный, на скамью, подал ей два пирожка в замасленной рваной бумаге:
— Вот поешь. А ресторан — вполне приличный, но это — не Москва, не Хабаровск и даже не Краснодар.
— Ты где был? — возмутилась Павла.
— Как где? В ресторане.
— Ты что? Пропил деньги?
— Деньги! Разве это деньги? Паршивые сто рублей! Да у меня в Хабаровске такие бумажки на шкафу пачками валялись! — презрительно фыркнул Смирнов.
— Здесь тебе не Хабаровск, и ты не работник крайкома, ты… ты… — Павла силилась найти подходящее слово, но Смирнов опередил ее, надменно выгнув бровь:
— Что такое? Ты укоряешь меня своей жалкой сотней? И вообще, кто ты такая? Иди куда хочешь! — и тут же, склонив голову на плечо Павлы, заснул.
Два чувства боролись в Павле: гордость и самолюбие. Гордость велела сбросить с плеча красивую растрепанную голову. Самолюбие зудело ехидно: «Ты думала, и впрямь, Смирнов искренне привязался к тебе? Да у него, небось, таких, как ты, сотни были, сам похвалялся. Сорвалась с места, взбаламутила всю жизнь, а теперь как? Обратно, да? Ну-ну… Что же люди подумают?» — жаркая волна стыда, словно кипятком, окатила ее с ног до головы.
— Нет уж! — решила Павла. — Не для того я сошлась ним, чтобы он бросил меня на дороге. Не на ту напал.
Павла осторожно шевельнула занемевшим плечом, и Смирнов неожиданно уткнулся головой ей в колени. Павла положила ему на макушку руку и вдруг поняла, что никто ей, кроме этого бестолкового и непрактичного в обыденной жизни человека, не нужен. Он — ее мужчина, она — его женщина, что нет им пути назад, а только вперед, в неясное призрачное будущее. Поняла, что полюбила его со всеми достоинствами и недостатками, что готова пойти за ним на край света. И уже пошла. Но предстоит борьба с ним за него же: Смирнов — хороший человек, но его неодолимо тянет вниз, на самое жизненное дно, безволие и пагубная привычка пить без меры по любому поводу и без повода. Сумеет ли она победить в этой борьбе? Павла этого не знала.
Пока Смирнов спал, Павла сдала вещи в багажное отделение, где освободилось место. Умылась в туалете, привела в порядок волосы. Несколько секунд смотрела на усталую серьезную женщину в зеркале, которая печально взирала на нее. Пошарив по карманам, нашла немного мелочи, пошла в буфет, купила пирожков, чаю и поела. Когда вернулась в зал ожидания, то сразу же увидела растерянное лицо Смирнова. Увидев ее, он радостно заулыбался:
— Поля! А я думал…
— Интересно, что? — холодно осведомилась Павла.
— Ну… что ты бросила меня. Вещи взяла и уехала, — и уже спокойно сообщил. — Черт! Голова трещит!
— Вот что, Николай Константинович, — все также холодно сказала Павла, — вы тут мне вчера заявили, что я вам не нужна, и могу возвращаться обратно. Так вот, Николай, никуда я от тебя не поеду. Не за тем сходилась. Позорить себя не дам.
— Ну не поедешь, так не поедешь, — вяло махнул рукой Смирнов. — Тоже… нашла, кого слушать — пьяного! Кстати, опохмелиться не на что?
— Не на что! — отрезала Павла. — Иди, умойся, и пойдем узнавать насчет работы.
«… Вечерний звон, вечерний звон…» — пел Смирнов. Задушевно пел. Пожалуй, даже тоскливо.
Оказались они на барже случайно.
В Тюмени подходящей работы не нашлось. Павла готова была на всякую, а Смирнов морщился: никто не обращал внимания на его диплом экономиста, всюду, как и в Тавде, нужны просто рабочие умелые руки, зарплату же предлагали при этом невысокую.
