Сначала Павла разозлилась на него: денег нет, а он работу перебирает. «Впрочем, — подумалось позднее, — может, он и прав, что не соглашается на мало оплачиваемую работу, ведь и уехали из Тавды, чтобы заработать денег». К вечеру, когда еле ноги передвигали от усталости, бегая по конторам, наткнулись на вербовщика, и тот живо оформил договоры в трест «Ханты-Мансийсклес», правда, не сказал конкретно, где они будут работать, мол, на месте разберутся с вами. Подъемные тоже не заплатил, дескать, и это утрясется в Ханты-Мансийске, а то знаем мы вашего брата-вербованного: денежки получите, а сами — «аля-улю», ищи потом ветра в поле. Посоветовал, правда, что до Хантов — так в просторечии назывался Ханты-Мансийск — можно добраться на буксире, устроившись матросами. Помог даже договориться с капитаном одного из буксирных катеров, которые буксировали в Ханты баржи с грузом.
И вот они плывут. Неделю уже плывут.
Павла встала: пора на вахту. Вышла на палубу. Смирнов стоял, опершись о леер, смотрел на лесистые берега Тобола. Солнце готово было уже свалиться за лес. Небо безоблачное, тихо. Эту тишину нарушает лишь слабое журчание воды за бортом, да впереди постукивает движком катер.
— Эй, — крикнул с катера шкипер, — сейчас фокус увидите! Смотрите в воду!
Смирнов первым бросил взгляд вниз и удивленно толкнул Павлу локтем:
— Смотри, смотри, Поля! И в самом деле — чудо.
Павла глянула за борт и тоже удивилась: река разделилась. Слева — темная вода, справа — рыжая. Это Тобол влился в Иртыш, и пока чистые струи Тобола не смешались с иртышской водой, так и плыли они, словно по какой-то нарочно проведенной линии — таков был фарватер реки.
Шкипер крикнул, что скоро Тобольск.
Смирнов махнул рукой, дескать, все ясно, будем готовы. Он распахнул ватник, притянул к себе Павлу, и та, прижавшись к горячему плечу, запела:
— Вечерний звон, вечерний звон…
— Бом… бом… бом… — вторил ей Смирнов.
Только солнце размашисто брызнет -
Снова спрячется у ворот…
Как извилисты линии жизни,
Если б все это знать наперед.
*****
… А предки были птицами,
И лет тому не счесть.
Мы изменились лицами,
Но в каждом птица есть.
Шурка лизнула белый твердый кусок, величиной с ее кулачок и опять заныла:
— Баба, баба, к маме хочу…
— Господи, да молчи ты! Горе мое! Уехала твоя мама.
— Куда? — требовательно спросила девочка.
— Куда-куда… На кудыкину гору!
— А почему? — не отставала Шурка.
— Потому что… Шлюха она, твоя мама!
Такого слова Шурка не знала, но слово ей не понравилось. И Шурка посмотрела на бабушку сердитыми серо-голубыми глазами, в которых уже угадывалось упрямство.
— У-у! — Бабушка замахнулась на девочку тряпкой-прихваткой, которой только что пользовалась, чтобы не обжечь пальцы, передвигая с места на место кастрюлю. — Так же смотришь, как и мать твоя шалопутная! — Ефимовна вдруг подхватила Шурку на руки, начала ее целовать и плакать, приговаривая: — И где же носит ее, горемычную, где она есть, головушка бедная, окаянная…
Шурка молча и серьезно смотрела на бабушку: она уже давно привыкла к быстрой смене ее настроения — то ругается на нее, то вдруг заплачет, а потом опять ругается, но уже на маму, которая почему-то куда-то давно исчезла, Шурка же сильно по ней соскучилась.
Открылась дверь, и в комнату вошли тетя Роза и ее муж Александр, громадный, в белом полушубке. Шурка любила дядю Сашу, потому выскользнула из объятий бабушки и бросилась к дяде.
— Ух, ты! Выросла у нас девка, выросла! — он подхватил Шурку на руки, подбросил слегка вверх, и девчонка завизжала от восторга, почувствовав, что на мгновение зависла в воздухе, а потом мягко упала в сильные руки дяди Саши. — Собирай ее, мать, к нам, елку будет смотреть — мальчишки вчера нарядили. Давай, мать, и ты к нам, чего ты будешь одна в новый год сидеть?
— Нет, — отказалась бабушка, — далеко к вам идти. Гена с Лидой к Зое пошли, вот и я туда же пойду. — Зоя теперь жила тоже на улице Сталина и работала комендантом в студенческом общежитии лесотехнического техникума.
Пока бабушка укутывала Шурку, Роза спросила:
— От Пани есть что? Где она?
— Ох, — вздохнула бабушка, — в каком-то Ханты-Мансийске. И где это?
— На севере, — пояснил зять.
— На севере, — опять вздохнула бабушка. — И что делать? Болею я. Шурку с кем оставлять?
— Деньги хоть присылает? — Роза смотрела с усмешкой, ожидая отрицательного ответа.
— Присылает, — и бабушка опять заплакала.
— И чего ты ее, блудню, жалеешь? Напиши в горком Потокову, партийная она. Как взгреют, так и про любовь забудет, примчится, как миленькая. Или прав родительских лишить надо.
