В каждом кабинете Ефимовна рассказывала, что после войны лишили ее пенсии за умершего кормильца, красного партизана гражданской войны. Бабушке всегда вежливо отвечали, что в то время она была трудоспособной, и если бы работала, то получала бы сейчас заработанную пенсию, а раз нет трудового стажа, то нет права и на пенсию. Бабушка всплескивала руками, рассказывала дальше, что у нее тогда были малолетние дети, потому и не работала, затем у детей свои дети подросли, ей с ними приходилось нянчиться, вот и не работала. В ответ бабушке говорили, вот пусть ей сейчас дети пенсию и платят, раз она всю жизнь на них работала. Тогда бабушка выталкивала вперед Шурку и распаленно кричала:
— А как мне воспитывать ее без денег? Мать-то ее сбежала с хахалем, а мне дите на руки бросила. Чем ее кормить? В детдом тогда забирайте!
Это происходило так часто, что намертво застряло в памяти трехлетнего ребенка.
Шурке было неловко, стыдно стоять и слушать жалостливые слова о себе. Чужие равнодушные взрослые сочувственно кивали бабушке, дескать, вот какая мать у бедной девчонки непутевая. Некоторые совали в кармашек Шуркиного платья конфеты и печенье. А на улице, плетясь следом за бабушкой в очередной большой, неприятный своими длинными коридорами дом, выбрасывала гостинцы вон. Почему? Она не смогла бы объяснить, почему, но выбрасывала — и все тут. И если бы кто сказал тогда ее тетушкам, что именно тогда и начал вырисовываться Шуркин упрямый и самостоятельный характер, что именно эти постыдные хождения в исполком и брань в адрес Павлы в присутствии девчонки-несмышленыша станут первопричиной будущего конфликта Шурки с тетушками, они бы рассмеялись. У них в голове не укладывалось, что и ребенок способен анализировать, что детская логика — иногда самая правильная, они не знали, что — «бросаем камни в юности, а собираем к старости», а конфликт с племянницей-гордячкой именно такой камень и есть, брошенный, правда, не в нее, а в ее мать.
И неизвестно, как бы повернулась Шуркина жизнь, уж больно агрессивно против Павлы были настроены мать и сестры, если б не пришла телеграмма, и бабушка не прочла:
— «В… вы… вс… тре…чайте… Встречайте! Паня». Шурка, да ведь это мамка твоя гулящая приезжает!
Шурка обиженно поджала губы: тетю Нину Изгомову бабушка тоже зовет гулящей, а ведь мама совсем не похожа на рыхлую и неопрятную Изгомиху. Вот еще! Выдумывает бабушка!
Вечером у них вновь собрался «военный совет». Тетушки, которым бабушка сообщила радостную весть, принялись на все лады обсуждать телеграмму: зачем едет шалопутная — обратно ли, может, уж и бросил ее пьяница Смирнов. На робкое возражение Лиды, что, наверное, мать едет за Шуркой, как обещала, тетушки ответили градом насмешек, и, как всегда, больше всего изгалялась над Павлой Зоя. А Шурка слушала тетушек, и злые слова их падали ей в душу, словно камешки…
Павла приехала красивая, веселая, в новом, пахнущем чем-то незнакомым, костюме. Она прижимала Шурку к себе, целовала, приговаривая:
— Дочушка моя, красотулечка. Соскучилась я по тебе! Я за тобой приехала. Мы поедем с тобой сначала на поезде, поплывем на пароходе, потом поедем на машине. Папа нас там ждет. Завтра мы и поедем.
— Эт-то какой-такой папа? — воинственно подбоченилась Ефимовна. — Неужто тощей-кащей твой?
— Да, мама, Николай нас ждет вместе. Он хочет усыновить Шурочку. Где хоть он? — остыла немного Ефимовна.
— В Ханты-Мансийске мы. Николай в тресте начальником отдела кадров работает.
— Ну, дак он ведь грамотный, — уважительно произнесла Ефимовна. — Он ведь мужик-то ничо, красивый, умный, обходительный. Пьет только.
— Не пьет он сейчас.
— Гляди-ка, верно, видно, говорил Саша Розин, что не совсем пропащий он, может, и пить, гляди-ка, бросит. А Шурку он не обидит?
— Нет. Он детей любит. Он меня и послал за Шурочкой.
— Ну а ты где? — допытывалась Ефимовна.
— А я в клубе директором.
— Ну, дак, — приосанилась Ефимовна. — Ты ведь у меня тоже грамотная. Куда уж до тебя Розке с Зойкой! — тихая гордость звучала в голосе матери, и Павла благодарно ткнулась в ее мягкое плечо, чтобы скрыть печаль в глазах: она соврала, правда, наполовину.
Работали они прежде в Хантах, как сказала. Но немного. Николай вздумал спорить о чем-то с начальником треста, да еще и пьяным на работу несколько раз приходил, и директор треста напрямки заявил, чтобы Николай уволился. И поехали они дальше на север, в один из леспромхозов треста. Устроились неплохо, она и в самом деле — директор клуба. Николай работает в леспромхозе экономистом. Есть квартира, заработок хороший, но что-то гнетет Павлу, не дает ей уверенности в прочном и крепком будущем.
