Лишь одно омрачало их радость: на отца вдруг напала мания главного квартиросъемщика. Все ходил-пыжился: он главный здесь, бурчал на Шуру, что «развела грязь» в доме своими переделками. Но это можно было бы и стерпеть: отец всегда злился, когда Шура ремонтировала прежнюю квартиру. Беда была в том, что Николай Константинович опять начал выпивать. Выпьет рюмку и сидит, руки разглядывает, вертит перед глазами — не белеют ли, видимо, здорово его напугал невропатолог своей шуткой насчет ампутации рук до плеч. Пальцы не белели.
Получив очередную пенсию, отец не отдал ее Павле Федоровне, пропил за неделю, и если бы не деньги, заработанные Шурой на практике в типографии, впору было голодать. Опьянев, отец вел себя смирно, не буянил. Но по-прежнему ночами не спал, сидел на кухне в полудреме, свесив голову на грудь, и беспрестанно курил. У Шуры сердце разрывалось, так ей было жалко белоснежных стен и потолка — закоптятся, попробуй забели их потом: сколько раз белила потолки в прежнем их жилище, а все равно многолетняя дымная копоть проглядывала. Однако Шура молчала, но в отместку за пьянку жалобно, с надрывом, пела любимую отцом «Землянку», доводя его до рыданий. Отец плакал настоящими крупными слезами, размазывал их по щекам, умоляя дочь прекратить пение, но Шура в ответ на это голосила еще громче. А в сердце заползала холодной гадюкой тревога: за время ее учебы и мать тоже стала прикладываться к рюмочке, и все чаще усаживалась за стол вместе с отцом, наливая вина в стакан столько же, сколько наливал себе и отец.
— Мама, ты что? Зачем пьешь? — спросила ее однажды Шура.
— А чтобы ему досталось меньше, — кивнула мать на отца и усмехнулась. — А еще, когда выпью, смелее становлюсь, уж тут он меня не смеет ударить: сама, что под руку попадет, тем и шандарахну по башке. Как-то раз сковородкой голову ему расшибла, так что он теперь не трогает меня. Да и вообще, за всю жизнь достаточно меня клевали всякие вороны, пора и сдачи дать.
И это было правдой: жизнь так согнула Павлу Федоровну, что трудно было найти женщину тише и покладистей. Но что-то случилось, какой-то перелом произошел в ее душе, и теперь уж никто не мог впереди нее нахально втиснуться в очередь в магазине, никто не мог толкнуть в автобусе — для всякого обидчика находила она хлесткое насмешливое слово. И как ни странно, «сталинские» Павлу Федоровну зауважали еще больше, выбрали в уличный комитет самоуправления, а соседи по дому свергли с поста самозванного домоуправа Лильку Забелову, забубенную хамоватую бабенку, и вручили бразды правления Павле Федоровне. Где бы ни случался скандал, бежали к ней за помощью, и она, маленькая, худенькая, со спины до сих пор похожая на девчонку, бесстрашно усмиряла буянов. И ее слушались, называли народным судом. Да и отец стал меньше махать кулаками, видимо возымели действие слова одного из собутыльников в пивнушке:
— Ты, Инженер, не очень-то забижай Павлу Федоровну, она у нас тут на улице — главная справедливая женщина, народный судья, одним словом. Если б не она, меня бы с завода вытурили, а она вступилась. Зато на уличном товарищеском суде так чехвостила, что я, брат, взопрел с ног до головы.
— Взопрел, а в пивнушке все равно околачиваешься, — съехидничал Смирнов.
— Не каждый же день, а только в выходные, — хитро подмигнул приятель Смирнову. — Мне Павла Федоровна разрешила, потому что я, дескать, могу и в ящик сыграть, если резко брошу пить. Так что я ее очень уважаю, и если обидишь — получишь по кумполу.
Шура посмеивалась над неожиданной лихостью матери, и все-таки ей стало страшно: борьба матери с пьянством отца обернулась для нее худом, видимо, не видела уже мать иного способа борьбы, как напиться и дать отпор отцу, когда тот начинал хулиганить. Горькое недоумение наполнило сердце Шуры: почему мать до сих пор живет с отцом, за что так любит его, что готова и сама упасть на дно? И много-много лет спустя поняла — извечная бабья жалость и самоуверенность, что именно ей удастся побороть отцовский порок, держали ее рядом со Смирновым, а потом, наверное, появилась привычка и сознание того, что в своей семье даже рядом с пьющим мужем она — хозяйка, а в других, у детей — только гостья. Поняла, что женщине иной раз просто необходимо хотя бы голову склонить на мужское плечо, ощутить, что рядом защитник, не зря мать любила повторять: «Худой забор, да свой». Да и любила, наверное, мать отца, который в трезвом состоянии понимал ее с полуслова, и был на голову выше интеллектом, и тогда мать отдыхала душой, разговаривая с ним.
Практика в типографии завершалась в марте. Все шло хорошо. Мастер Алина Степановна, убедившись, что практикантка понимает в наборе не меньше опытных рабочих, уступая им лишь в скорости, вскоре начала поручать ей и сложную акцидентную работу. И Шура стояла за своим реалом — рабочим местом наборщика — мурлыкая какую-нибудь песенку, выполняла порученное задание весело и споро, тем более что за работу ей платили.
