… — Я ее не боюсь, — говорил Зоеву старик после тяжелого поминального обеда. — Раньше так страшно боялся, что даже из дому ушел. Много где побывал, много чего повидал, кем только не работал — чаще всего, конечно, вахтером или сторожем… Короче, жил так, чтобы побольше впечатлений и чтобы почаще отвлекаться. И всюду искал верный способ продлить жизнь до невозможного. От мяса отказался. Редечный сок пил. Отруби ел. Выпаренную воду внутрь принимал. Богу молился. Голым по снегу валялся, потом устал…
— Мне показалось, вы едите не одни только отруби, — заметил Зоев, задремывая под неясный, вялый говор женщин, моющих на кухне посуду.
— Я теперь ем все, — тихо и гордо сказал старик. — Я колбасу ем. Я сыр ем. Я даже сало ем. Потому что после долгих скитаний я наконец понял: смерти не нужно бояться — она нам не враг, она нам сладкий сон после трудного дня. К ней нужно готовиться, как мы готовимся ко сну, когда нам позволяют условия — то есть с чувством, с толком и с удовольствием… Тут, как говорится, и душ принять, тут и зубки почистить, и простынку свежую постелить, тут и белую маечку надеть, а после — устроиться поуютнее, славную книжечку почитать, потом свет погасить, самому себе улыбнуться и пожелать самому себе спокойной ночи… Я говорю несколько иносказательно, но вы, товарищ Зоев, наверняка должны меня понять. Я раньше боялся смерти, потому что видел ее какой-то торопливой, жестокой, грязной, простите, вонючей, а другой я ее не видел. На нашем веку, товарищ Зоев, ни ко сну, ни к смерти приготовиться никогда не было времени и никогда не было подходящих условий: отсюда наш страх и все глупости, от него происходящие. Но я, товарищ Зоев, оптимист. Я вижу: времена наконец настали спокойные, и спешить больше некуда. Я это первый понял. Скоро все поймут и будут счастливы.
— Как же вы, интересно, готовитесь, кроме того, что едите колбасу? — спросил Зоев, не скрывая насмешки, и старик ответил с достоинством:
— Внутренне.
Зоев решился.
— Я жду, жду, но никто мне ничего не говорит, — пожаловался он старику. — А я должен знать, что с ним произошло.
— Я не вправе, — тускло ответил старик. — Если барышни вам сами об этом не говорят, значит, это им неприятно… Идите в прокуратуру, идите прямо к следователю, который этим делом занимается… Барышни вот-вот посуду домоют и выть начнут, так что вы лучше прямо сейчас и идите.
Уважительно изучив редакционное, академическое и писательское удостоверения Зоева, следователь запер кабинет изнутри и предложил гостю выпить по случаю наступающего Нового года. Измученный удушливыми излияниями отца Елизаветы, Зоев опасался пьяных разговоров, но следователь не был расположен к болтовне; молча допил, молча спрятал в сейф пустую бутылку, оттуда же извлек папку с делом и, чтобы не мешать Зоеву, встал у зарешеченного окна лицом к решетке… стоял и курил одну сигарету за другой, выпуская желтый дым в морозную форточку. Подал голос лишь тогда, когда Зоев попросил разрешения снять копию с письменных показаний обвиняемого.
— Валяйте, переписывайте. Но учтите, иду на должностное преступление. Если вздумаете кому-нибудь в Москве это показать…
— Ни в коем случае! — испуганно заверил Зоев.
— Наоборот! — уныло рассмеялся следователь. — Обязательно покажите и не забудьте сказать, что это следователь Стригунков допустил вас к делу… Вдруг повезет, и меня отсюда наконец попрут… Пишите, пишите пока. Разве я не понимаю, какая тут зарыта пища для ума!
Зоев достал авторучку, нашел на столе серо-желтый лист казенной бумаги и принялся старательно выводить на листе:
