Рори от неожиданности рассмеялся, к нему присоединился Трист, и вскоре уже хохотал весь дозор. «Гартер Энни» — это был дешевый бордель, который находился на окраине города, ближе остальных к Академии. Нас всех самым суровым образом предупредили, чтобы мы держались подальше от него и подобных ему заведений, еще в конце первой недели нашего пребывания в Академии. Но с тех пор не проходило дня, чтобы старшие кадеты не рассказывали самые невероятные истории про девок Энни.
Колдер стоял и ухмылялся, щеки у него порозовели — он явно наслаждался произведенным эффектом. Позже я узнал, что мальчишка использовал свою излюбленную тактику. Сперва он недвусмысленно намекал на свое высокое общественное положение — как же, сын начальника Королевской Академии! Если никто не выказывал заинтересованности в таком товарище, он опускался до какой-нибудь грязной шуточки, стараясь хоть так привлечь к себе внимание. Будь я постарше, я бы, конечно, понял, что он стремится любым доступным ему способом завоевать наше расположение, быть принятым в наши ряды. Но тогда, захваченный врасплох его словами, я смеялся вместе со всеми, хотя в глубине души был возмущен. Если бы я сказал нечто подобное дома да еще в его возрасте, меня бы ждала суровая порка. А Колдер решил, что заслужил право войти в нашу компанию, и потому уверенно шагнул через порог.
— Да, вижу, вы тут все в поте лица трудитесь! — с иронией заявил он.
Наглый мальчишка принялся расхаживать по комнате, как у себя дома. Большинство парней с любопытством за ним наблюдали, правда, Корт при этом положил чистый лист бумаги на письмо, которое писал, а Калеб открыл учебник, чтобы спрятать книжонку про ужасы. Только Спинк продолжал решать свои примеры, и Колдер, словно его тянуло к нему как раз потому, что он не обращал на него внимания, остановился у него за спиной и заглянул в тетрадь.
— Шестью восемь будет сорок восемь, а не сорок шесть! Даже я это знаю! — Он ткнул пальцем в ошибку Спинка, но тот подвинул руку, аккуратно прикрывая тетрадь. Не поднимая головы, Спинк спросил:
— А тебе известно, что это учебная комната Карнестон-Хауса, а не игровая площадка для маленьких мальчиков?
Насмешливая улыбка тут же исчезла с лица Колдера.
— Я не маленький мальчик! — сердито заявил он. — Мне одиннадцать лет, и я первый сын начальника этого заведения. Ты что, не знаешь, что мой отец полковник Стит?
Спинк поднял глаза от тетради и спокойно посмотрел на мальчика.
— Моим отцом был капитан Келлон Спинрек Кестер. Я его сын-солдат. А поскольку твой отец был сыном-солдатом, а не лордом, все его сыновья являются солдатами. Таким образом, выходит, мы с тобой были бы равны,
— Я… я первый сын, даже если мне суждено стать солдатом. И я буду учиться в Академии: когда отец получил это назначение, он испросил у Совета лордов разрешение на мое обучение здесь, и они его дали. Отец обещал купить мне чин в хорошем полку! А ты… ты всего лишь второй сын второго сына, твой отец был боевым лордом, он выскочка, вылезший в аристократы! Вот кто ты такой!
Колдер растерял не только все свое обаяние, но и видимость искушенности. Эта вспышка показала, что он еще, по сути, ребенок, но, с другой стороны, лучше любой лакмусовой бумажки продемонстрировала его истинное к нам отношение. Однако он сразу понял, что натворил, и принялся оглядываться по сторонам, пытаясь решить, как поступить — попытаться сгладить свою грубость или окончательно втоптать нас в грязь. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но его спас Трист.
Когда вошел мальчик, он читал книгу, раскачиваясь на задних ножках стула, у стены возле камина. Теперь же он с грохотом опустил передние ножки на пол и заявил, ни к кому в отдельности не обращаясь:
— Пойду пожую.
Колдер озадаченно на него посмотрел, а я решил, что он сообщил о своем намерении, исключительно чтобы позлить Спинка. Трист недавно обнаружил, что, хотя курение табака в «бумаге, обычных трубках, а также в водяных и любых других сосудах» строго запрещено правилами Академии, нигде не упоминалось о запрете табак жевать. Одни считали, мол, об этом просто забыли, когда сочиняли правила, другие признавали полезность жевания табака в качестве профилактики некоторых заболеваний, возникающих при скученной жизни в маленьких помещениях, и поэтому его терпели, хотя плевательниц в наших комнатах не было. Уж не знаю почему, но Трист решил: все, что не запрещено, — разрешено, и поэтому не считал нужным скрывать эту свою привычку. Такое поведение жутко раздражало Спинка, считавшего, что джентльмену жевать табак не пристало. Он вырос в местах, где табак не был широко распространен, и потому находил любое его использование отвратительным. В общем, никто не сомневался: следующая реплика будет за Спинком, что и произошло незамедлительно.
— Мерзкая привычка, — заметил он.
— Кто же спорит, — добродушно согласился с ним Трист. — Многие удовольствия, которые получают мужчины, именно таковы.
