Эпини уже двинулась вперед, ведя на поводу Селесту, но моя отповедь заставила ее остановиться. Она медленно повернулась ко мне. Ее лицо изменилось почти до неузнаваемости, словно она сняла маску — в некотором смысле, подумал я, так и было. Кузина наклонилась вперед, и будь она собакой, прижала бы уши и оскалила зубы.
— Тот день, когда я начну вести себя как женщина, а не как девчонка, будет днем моего согласия принять кандалы, приготовленные для меня родителями, чтобы вывести на продажу — и отдать тому, кто заплатит самую высокую цену. Я слышала, что на границе женщинам разрешено жить своей жизнью. И я рассчитывала, что ты, мой дорогой кузен, это понимаешь. Но ты оправдал мои худшие предположения. А я так на тебя надеялась!
— Я не понимаю, о чем ты говоришь! — В моей душе пылали гнев и возмущение, но ее сердитые слова меня больно задели.
— А я понимаю, — тихо молвил Спинк. — Моя мать часто говорит об этом.
— О чем? — вскричал я.
Неужели он опять встанет на сторону Эпини? Я почувствовал себя, как в тот день, когда начал учить варнийский язык, — мой наставник произносил какие-то слова, но я абсолютно не улавливал их смысла.
— Речь идет о женщинах, которые сами управляют своими делами, — пояснил Спинк. — Я рассказывал тебе, как первый управляющий нас обманул. Мы с братьями были тогда еще совсем детьми. Моя мать сказала, что во всем виновато ее воспитание. Если бы она понимала, как вести счета и как управлять поместьем, мы никогда бы не оказались на грани нищеты и наши владения к совершеннолетию брата процветали бы. Вот почему, пригласив наставника для моего брата, мать тоже присутствовала на всех уроках. И научила обеих моих сестер всему, что требуется знать для управления поместьем, на тот случай, если они останутся молодыми вдовами с маленькими детьми на руках.
Я смотрел на него, не зная, что ответить.
— Совершенно верно, — горячо подтвердила Эпини, словно слова Спинка оправдывали ее странное поведение.
Тут ко мне вернулся дар речи.
— Я бы винил семью твоей матери в том, что твой дядя не пришел вам на помощь.
— Можно винить их сколько угодно, но это ничего уже не изменит. И хотя я сильно сомневаюсь, что мой брат оставит мою жену и детей в беде, никто не знает, будет ли он жив и сумеет ли найти возможность помочь им. Моя мать говорит, что ее дочери никогда не будут страдать из-за собственного невежества, как это случилось с ней.
Вот сейчас я бы многое мог ему ответить, но решил не обижать друга и поэтому повернулся к кузине.
— Я не понимаю, о каких кандалах ты говоришь, Эпини. Если ты будешь вести себя как благородная леди, то удачно выйдешь замуж и у тебя будет чудесный дом, полный слуг, где о тебе станут заботиться. У меня сложилось впечатление, что аристократки Старого Тареса озабочены лишь тем, чтобы сделать новую прическу и заказать модную одежду. И это ты называешь кандалами? И как тебе не стыдно говорить, что твои родители собираются тебя продать, словно ты призовая корова! Как ты можешь произносить такие жестокие слова, когда твой отец так тебя любит?
— Кандалы из бархата и кружев, мой дорогой кузен, могут связать женщину ничуть не хуже, чем холодное железо. О да, отец меня любит, как и мать, и они обязательно найдут для меня первого сына из уважаемой семьи, который будет счастлив получить мое приданое. Скорее всего, он станет хорошо со мной обращаться, в особенности если я вовремя нарожаю ему детей. Тот, кого они выберут для меня, станет важным союзником, вот здесь и начнутся трудности, поскольку мои отец и мать имеют разные политические взгляды, о чем ты уже наверняка в курсе.
Я понял, что она имеет в виду, но заметил:
— Но так было всегда. Мои родители выбрали жен для меня и для моего старшего брата.
— Бедняжки! — вздохнула она с искренним сочувствием. — Обручены с мальчишками еще до того, как они превратятся в мужчин, имея при этом столько же возможностей повлиять на свою судьбу, сколько есть у котят, лишившихся матери. Когда придет мое время выходить замуж, я намерена сама выбрать себе мужа. И это будет тот, кто станет уважать мой ум. — И тут она дерзко посмотрела в глаза Спинку.
Тот покраснел и отвернулся.
Я подавил гнев и лишь покачал головой, чтобы показать свое несогласие, но Эпини и Спинк решили, что я ей сочувствую.
— Давайте прогуляем лошадей, — предложил Спинк, и они неторопливо побрели вдоль берега.
Я отошел, чтобы взять поводья Гордеца. Когда я их догнал, Эпини говорила:
— Ну, я готова признать, что женщины не предназначены для изучения математики и других наук, но у нас есть другие способности, которых лишены мужчины. В последнее время я их изучаю.
— Мои сестры разбираются в математике ничуть не хуже меня, — заявил Спинк.
Не слишком большое достижение, подумал я, но оставил свои мысли при себе.
