Мэцкэ нахлобучил на голову большую шляпу из бамбука. Хотя на ночном небе не было ни облачка, он надел на себя дождевой плащ из уложенной толстыми слоями рисовой соломы, который покрывал его от тройного подбородка до толстых икр, крепких, как две луковицы. В этом виде мэцкэ походил на соломенный стог с приделанными к нему ногами.
Кошечка узнала его и подумала: «Спасибо тебе, Каннон-сама»[6]. Каннон, тысячерукая богиня милосердия, послала ей человека, идеально подходившего для ее замысла. В утренние и дневные часы, когда в Ёсиваре не бывало гостей, в веселом квартале воцарялся покой, который еще больше ценился оттого, что был недолгим. Молоденькие ученицы весело носились по коридорам, а слуги убирали ночной сор или поливали улицы, чтобы прибить пыль к земле. Доверенные посредники передавали женщинам «утренние стихи» от любовников. Горничным в это время дозволялось посплетничать у нового колодца.
По утрам чистильщики выгребали содержимое отхожих мест и в высоких узких ведрах уносили этот драгоценный груз на соседние поля. Приходили бумажных дел мастера с тяжелыми рулонами толстой рисовой бумаги, клеем и планками чинить стены и ширмы, поврежденные во время ночных кутежей. Крестьяне приносили сюда на спинах высоко вздымавшиеся над их головами решетчатые короба с корнями лотоса, капустой и крупной белой редькой. На углу улиц Эдо-тё и Ни-тё мё торговцы зеленью, фруктами и рыбой расхваливали свой товар и безбожно лгали при этом.
В эти часы куртизанки собирались за закрытыми ставнями в больших свободных от лишних вещей комнатах на занятия по каллиграфии или игре на сямисэне. Они обсуждали последние изменения в модных прическах, пока слепые мойщики волос трудились над их головами. Женщины без конца говорили о любви, и каждая из них мечтала, чтобы какой-нибудь богатый покровитель выкупил ее из Ёсивары. Они мылись вместе в ваннах из кедрового дерева, таких больших, что в каждой из них уместилась бы лошадь. И зубоскалили, обсуждая некоторых постоянных гостей.
Смех куртизанок вырывался наружу через щели в ставнях и разносился над Ёсиварой. Но когда кто-нибудь произносил имя мэцкэ, в шутках начинала проступать горечь: инспектор чувствовал удовольствие в постели лишь тогда, когда причинял женщине боль. Однако Кошечка ненавидела этого человека не только за жестокость, от которой порой страдала и сама, — мэцкэ был дальним родственником князя Киры.
«Целься в слабое место врага, — советовал Мусаси, — и плавно, как течет вода, подстраивайся под его движения». Когда мэцкэ оказался рядом с Кошечкой, она взяла маленькую трубку в рот, словно хотела покурить, потом вынула бумажный носовой платок из стопки, лежавшей в кошельке, скрутила его, подняла абажур из промасленной бумаги, накрывавший квадратный уличный фонарь, зажгла от фонаря конец жгута и плавно повернулась, прикрывая рукавом язычок огня. Потом Кошечка наклонилась и, укрываясь за широкими спинами слуг, поднесла горящую бумагу к подолу соломенного плаща проходившего мимо мэцкэ.
Огонь вспыхнул мгновенно, его языки с гудением потянулись вниз и вверх — к вершине остроконечной соломенной шляпы, которую инспектор тоже взял где-то напрокат. Слои соломы, составлявшие дождевой плащ, скручивались и чернели, открывая взорам зевак волосатые икры чиновника и складки дорогого кимоно из шелковой парчи, заправленного за пояс.
Мэцкэ встревоженно потянул носом воздух: сильный запах дыма всегда пугает японцев. Пожары опустошали столицу так часто, что их прозвали «цветами Эдо». Слуги бросились сбивать с гостя пламя своими плащами, но лишь раздували огонь. Мэцкэ схватился за тесемки плаща, затянутые на шее и груди, пытаясь развязать их, а огонь в это время обвился вокруг фигуры чиновника и добрался до его тела. Инспектор закричал от боли, и почти одновременно с его воплем Кошечка почувствовала запах горящих волос и паленой кожи.
Сторож на пожарной вышке ближайшего к воротам чайного дома ударил в большой бронзовый колокол. Полуодетые мужчины и женщины выбегали на улицы из домов, вынося все, что успевали схватить. Мэцкэ, сообразив, что не может снять плащ, решил, что сумеет выбежать из него, и с визгливым криком помчался назад в Ёсивару. Люди разбегались перед ним. Но ветер, который он поднимал своим движением, только делал пламя горячее. Искры снопами взлетали вверх и разлетались вокруг пылающей фигуры.
— Сире моно (болваны)! — Сороконожка расталкивал толпу локтями, пытаясь расчистить путь для пожарной команды.
