— Я пришла вместо отца, Гихэй. — Кошечка вонзила в загривок собеседника властный взгляд. Она снова была дочерью князя. И Хансиро, как подчиненный, сидел на почтительном расстоянии от ее «трона» в тени. — Я не буду обертывать свой язык шелком, — сурово заговорила княжна Асано. — Скажу прямо: я разочарована тем, что ни один воин из Ако не попытался заставить князя Киру расплатиться за его злодеяние.
— Ваша светлость… — Гихэй показал пухлой рукой на свою больную правую ногу, которую он вытянул перед собой, когда садился. Эта нога была короче другой. — Судите сами: я для пояса слишком короток, а для завязки к рукаву, пожалуй что, длинноват. Я мало на что гожусь и меньше всего на дела, которые требуют больших усилий от тела.
— Тогда расскажи мне все, что знаешь, и «не мути чай» — не смей лгать! Если ты соврешь, я убью тебя на месте!
— Вы окажете мне честь, если освободите меня от печального бремени жизни, — ответил Гихэй и снова поклонился, словно подставляя свою толстую, в складках жира шею под клинок госпожи. — Без моего доброго и щедрого господина жизнь для меня ничего не стоит.
«Но ты все-таки живешь и преуспеваешь», — с горечью подумала Кошечка.
— Первый гонец прибыл к нам в час Свиньи через четыре с половиной дня после горестной смерти нашего господина, — начал Гихэй свой рассказ о том, что произошло в замке Ако. — Но только от второго гонца мы узнали, что Кира остался жив после законного нападения на него нашего князя. Когда советник созвал нас всех, чтобы решить, как быть дальше, наш громкий плач едва не заглушил его голос.
Гихэй горестно покачал головой и продолжал рассказ:
— Одни из нас хотели тут же совершить самоубийство, другие решили запереться в замке и биться до последнего с теми, кто придет прогнать нас. Мы знали, что против нас будут брошены огромные силы — войска всех соседних князей. Я остался с теми воинами, кто решил сражаться.
Первые месяцы после вынужденного самоубийства князя Асано были невероятно трудны и полны печали. Рассказ о них занял у Гихэя почти весь день. Оёси и большинство
— А потом советник сдал замок представителям Цунаёси, — тихо сказал Гихэй.
Кошечка помнила совсем другого Гихэя. Прежде он был плотный весельчак, который всегда громко смеялся и непрестанно острил по поводу своей сухой ноги. Теперь, слушая рассказ, княжна заметила, что события последних лет сильно изменили его внешность. Гихэй похудел. Его тело словно усохло, подстраиваясь под больную ногу, и лишь живот и лицо сохраняли видимость прежней полноты.
— Я помню последнюю ночь в замке так, словно это происходило вчера, — голос Гихэя дрогнул, и он умолк, собираясь с силами. — Мы охраняли стены господского дома, чтобы пожар или какое-либо иное бедствие не повредило их. Говорят, человек не должен жаловаться на свою судьбу, моя госпожа, но мы, слуги князя Ако, жалели о каждом невозвратном мгновении этой ночи. Когда небо на востоке стало светлеть, мы поднялись на самые высокие башни и жадно разглядывали наш любимый край. Мы знали, что видим его в последний раз.
Голос Гихэя оборвался. Какое-то время тишину комнаты нарушали только его всхлипывания. Наконец хозяин гостиницы заговорил снова:
— Потом мы услышали звук трубы и увидели цепочку огней, которая, извиваясь, спускалась с перевала Такатори и пересекала реку Тигуса. Это были факелы солдат, подходивших убедиться, что мы уходим без сопротивления. Целый год, пока Цунаёси-сама принимал решение о будущем вашего дяди, мы не понимали, где находимся — на этом свете или на том. Поскольку наш господин умер, мы становились
— Почему же никто не мстил Кире после этого?
