Старшина носильщиков тайком оглядел свою таинственную пассажирку, пытаясь выяснить, кто она такая, но Кошечка, садясь в паланкин, придержала руками покрывало, и Гадюка не увидел ее лица. Он и Холодный Рис, одновременно крякнув, подняли на плечи переднюю часть большого опорного шеста, а двое других носильщиков подхватили шест сзади.
Когда Хансиро, как обычно, договаривался с очередной сменой носильщиков о плате, он также заранее давал им чаевые, чтобы их песни не были оскорбительными. Поэтому на протяжении следующего
Вдруг гонец, которого Гадюка приветствовал добродушным ругательством, обернулся через плечо и крикнул:
— Я слышал, они сделали из Сакуты лавочную вывеску!
Гадюка ничего не ответил, но Кошечка почувствовала едва заметный сбой в его беге.
Сакута? Кошечка напрягла память и, наконец, поняла, где слышала это имя. Так звали старосту деревни, в которой жил Гадюка. Этот мягкий по натуре человек не мог причинить никому зла. Даже на вечеринке в кухне Гадюки Сакута, хлебнув лишнего, говорил очень негромко. Кошечка вспомнила, как староста беспокоился о судьбе своих земляков. Гонец явно имел в виду, что Сакуту казнили. Что этот человек мог сделать дурного, чтобы заслужить смерть?
Кошечка подняла ставень, высунула из окна веер и сделала им знак. Четыре носильщика отошли на обочину и опустили паланкин возле открытого чайного ларька. Потом выстроились в ряд, встали на колени и поклонились так, что снег припудрил их лбы.
— Я хочу поговорить наедине с двумя передними носильщиками, — сказала Кошечка, и двое остальных присоединились к глашатаю, носильщику сундуков и четырем своим товарищам, которые опустили в сугроб носилки Хансиро.
Эти шестеро столпились у соседнего придорожного ларька и заказали себе немного
Тела носильщиков облегали куртки, подолы которых они засунули за пояс, ноги укрывали от холода мешковатые штаны и обмотки. Куртки и штаны когда-то были темно-синими, но на них раз за разом нашивали заплаты из любой попавшейся под руку ткани, и эти вещи приобрели теперь весьма причудливый вид. У Гадюки на голове красовалась широкая повязка, скрывавшая его яркую татуировку.
— Как ваше здоровье, старшина носильщиков? — спросила Кошечка, раздвинув тонкими бледными пальцами желтую кисею занавесок, и показала Гадюке свое лицо. Мужчина так изумился, что Кошечка едва не рассмеялась. — Вы еще помните меня?
— Да, князь, — Гадюка торопливо исправил ошибку: — то есть… княжна.
— Вы все еще считаете меня духом князя Ёсицуне?
— Простите, ваша светлость, что я имел глупость так думать. В большом теле ум движется медленно, оттого крупные люди недогадливы. А кто глуп в тридцать лет, остается дураком на всю жизнь.
— Что случилось с Сакутой?
— Судьба крестьянина — иметь лишь столько еды, чтобы не умереть с голоду. Но наш князь не оставил нам даже этой доли припасов. Сакута подал управляющему князя Кацугавы просьбу, чтобы нам снизили налог, но получил отказ. Тогда Сакута стал очень печальным и сказал, что для него не избавить нас от беды — все равно что не перевязать себе рану. Поэтому он пошел в Эдо, ко дворцу самого
Кошечка глубоко вздохнула: боль сдавила ей душу. Она знала, что произошло потом. Сакута, должно быть, тоже знал, на что идет.
— И его казнили?
— Да, распяли на кресте. Тело оставили висеть воронам на ужин.
— Мне так жаль.
— Это был его долг. И
— В следующих воплощениях они все обязательно родятся выше на Колесе жизни.
— Спасибо за доброту, ваша светлость. Но смерть отменяет все счеты, и нам не следовало беспокоить вас своими ничтожными трудностями. Вы должны попасть в Эдо сегодня ночью, верно?
— Да.
— Впереди нас князь Тодо, с ним пятьсот человек. Он плетется еле-еле, как изливающий мочу бык. Если придется держаться сзади него, мы не доберемся к закату до Синагавы.
Все было понятно без слов, на закате заставы закрываются.
— Ты не знаешь обходного пути?
— Есть один, правда, слишком длинный. Но если вы наймете лишнюю пару носильщиков в Канагаве, мы с Холодным Рисом можем снять дверцу паланкина и побежать с ней вперед.
— С дверцей?
