Проезжая через деревни и городки, недавняя беглянка пыталась вспомнить, что происходило с ней в каждом из них, но это оказалось трудным занятием. В тех приключениях словно участвовал вместо нее кто-то другой. Даже сама дорога из окна паланкина выглядела совсем иначе. Как только Кошечка отделилась плетеной стенкой от людей, идущих по Токайдо и живущих поблизости от нее, романтика великой дороги и то ни с чем не сравнимое волнение, которое испытывает шагающий по ней путник, словно перестали существовать.
Самыми худшим испытанием оказались ночи. В темноте Кошечка дрожала от холода, страдая от неотвязных воспоминаний. В полусне она что-то неразборчиво бормотала няне и всхлипывала от тоски по отцу и матери. Иногда она подолгу мысленно беседовала с Касанэ. А иногда видела во сне, что входит в лодку с Хансиро и плывет с ним под парусом навстречу восходящему солнцу к далеким зеленым берегам Тосы.
К концу путешествия она беззвучно кричала носильщикам, чтобы те прекратили мучить ее своим пыточным бегом, от которого у нее трясутся все кости. Единственным облегчением была вторая ночь. Большую часть ее Кошечка провела на пароме, который вез их от Кувано до городка Мия. Монотонный разговор лодочников, хлопанье парусов, гудение ветра в снастях и потрескивание огня в большом железном ведре, висевшем на корме, убаюкали ее. Кошечка уснула на дне лодки под взятым напрокат протертым одеялом в обнимку с Хансиро. Теперь она пыталась вспомнить прикосновения его рук и теплоту его тела.
Княжна Асано знала, что там, на лодке, эти сильные руки, возможно, обнимали ее в последний раз. Сегодня ночью, если пожелает судьба, она окажется в Эдо. Она найдет Оёси и отомстит за отца. А потом она умрет.
Паланкин резко остановился, и Кошечка услышала знакомый шум — во дворе дорожной управы кипела обычная утренняя суматоха. Она услышала крики своих носильщиков. На этом долгом изнурительном пути носильщики постепенно превратились для нее из людей в механизмы, вроде колес, поднимающих воду, или ручных мельниц, которыми лущат рис, — круглых каменных жерновов с изогнутыми деревянными ручками.
Паланкин качнулся вперед, потом назад: носильщики поставили его на землю. Пока они докладывали о своем прибытии дорожным чиновникам, Кошечка сидела неподвижно, наслаждаясь недолгим покоем и предвкушая возможность расправить затекшие ноги. Хансиро открыл дверцу.
— Моя госпожа! — позвал он с поклоном. Кошечка заметила на его лице лукавую улыбку.
Она прикрыла лицо монашеским покрывалом: мужчины, шумной толпой заполнявшие дворы дорожных управ, были достаточно нахальны и никогда не упускали случая взглянуть на тех, кто приезжал в паланкинах, особенно на женщин. Помогая Кошечке вылезти, Хансиро встал так, чтобы загородить ее от посторонних глаз. Она вышла в мир, преображенный толстым снежным покрывалом.
Хансиро повел княжну Асано к группе сосен, росших за дорогой. Глубокий снег скрипел под их сандалиями. За соснами узкая река, пересекавшая равнину, извивалась, как черная змея на белом покрывале. Хансиро развернул Кошечку лицом к юго-западу.
—
Вдали виднелись изящные плавные изгибы Фудзи. Снег на священной горе казался лиловым на фоне золотисто-розового неба. Облачко этого снега, сдутое с вершины ветром, двигалось на восток. Вокруг Фудзи теснились силуэты более низких гор. Туман, скрывающий их подножия, был подкрашен лучами утреннего солнца, и эти горы словно плыли по цветному океану.
— Фудзи так прекрасна, что на ее лицо никогда не устаешь смотреть, — тихо проговорила Кошечка.
Княжна и воин долго смотрели на священную гору, любуясь едва заметными переливами красок на ее склонах. Наконец Хансиро неохотно нарушил молчание:
— Моя госпожа, впереди нас едет князь Тодо.
Кошечка поморщилась. Князь, конечно, тащит с собой свиту из сотен людей, и его поезд двигается очень медленно. А попытка обогнать его будет не просто грубостью, а скорее всего, самоубийством: слуги любого князя имеют право зарубить на месте любого человека званием ниже княжеского, если тот оскорбит их.
— Живей, Холодный Рис! — послышалось во дворе управы. Этот крик вывел Кошечку из мрачного раздумья. Она повернулась и увидела Гадюку, который разминался перед ее паланкином. Молодая женщина надежно прикрыла лицо и шагнула вбок, укрываясь за спиной Хансиро.
— Ты его знаешь?
— Он и его жена однажды приютили меня в своем доме.
«Это было в другой жизни», — подумала Кошечка.
— Тогда лучше, если он не увидит тебя?
— Да, пожалуй. — Кошечка не удержалась и улыбнулась, прикрывая лицо шарфом. Да, учитывая настырность Гадюки и то, как упрямо он навязывался ей в помощники, так будет лучше всего.
