"Ты куда летишь, чудила? — спросил невысокий. — Бен тебе что сказал? Чтобы ты бабки искал. Ты уже нашел, что ли?". — "Почти… Мне нужно увидеть Нику. Веронику Сергеевну". — "Зачем?". — "Мне нужно передать ей кое-что очень срочное и очень важное". — "Скажи мне — я передам". — "Не могу. Я должен сказать это лично ей". — "Ни хрена. Бен на это санкции не давал". — "Послушайте, как вас зовут?". — "Жвала". — "А по имени?..". — "Жвала меня зовут". В воротах открылась железная дверь, и в проеме возник услышавший разговор охранник — молодой, простодушного вида блондин-губошлеп. "Понимаете, Жвала, — просительным тоном заговорил Толик, — Вероника Сергеевна — моя бывшая одноклассница. Как и Вениамин Валентинович. Мы учились в одном классе, дружили. Она меня помнит и будет рада мне, поверьте. Мы не виделись больше десяти лет. И сейчас мне нужно увидеть ее всего на пять минут. Только на пять минут. Вы думаете, что я могу ей чем-то навредить? Клянусь вам, она — мой друг! Я за нее жизнь отдам! Ну, что случится, если я поговорю с ней пять минут? У меня нет никакого оружия, обыщите (он поднял руки). Ну, хотите, вы будете стоять рядом во время нашего разговора?.. Хотите? Только пять минут, очень прошу вас, Жвала! А потом можете отвезти меня к Вениамину Валентиновичу. Или сами пристрелите где-нибудь".
Невысокий слушал, сдвинув вместе целую и рассеченную брови. "Ни хрена, — сказал он, когда Толик закончил свой челобитный монолог. — От Бена никаких команд на этот счет не поступало". — "Тогда позвоните ему прямо сейчас. Или позвоните Веронике Сергеевне. И скажите, что Толик Топчин хочет ее увидеть. Пожалуйста, позвоните! Пожалуйста! Я все скажу по телефону". Невысокий подумал, достал из кармана кожанки трубку и, не обронив ни слова, принялся нажимать кнопки. Этим и воспользовался Толик. Стремительно нырнув в проем, он с силой пихнул локтем в грудь блондина и ринулся по вымощенной рельефной плиткой тропинке к дому. Охранник хоть и не ожидал диверсии, все же изловчился сцапать нарушителя за воротник куртки. Ткань затрещала. Толик запрокинул голову и, бешено извиваясь, вращая, словно гребец, плечами, выдираясь из рукавов, умудрился выскочить, как из снятой шкуры, из вывороченной наизнанку куртки, которая досталась охраннику. "Стоять!", — гаркнул сзади кто-то — охранник, Жвала или тот, третий. Раздалось какое-то клацание. "Пистолет, наверное", — подумал Толик, однако не испугался. Страх остался позади, вместе с этой троицей. Толик бежал по тропинке к расходящимся большими волнами полукруглым ступеням у входа, словно по финишной прямой своей жизни, сократившейся до размеров этой мощеной тропинки. Сзади была смерть, впереди — Ника, и весь вопрос заключался в том, кого он встретит раньше. Вновь, как в детстве, Ника олицетворяла для него смысл и цель жизни, вновь ее имя было для него дороже и желаннее всего на свете.
Что-то толкнуло его в спину. Он не почувствовал боли — только толчок — и полетел. Но не вниз, на плитку, а почему-то вверх. Будто на невидимом воздушном шаре он взмыл над тропинкой, над свалявшимся за зиму газоном, над крыльцом, над шпилем со златобуквенным стягом. И все это кричало: "Ника!". Весь мир растворился в этом вопле, в этом имени, наполнившем и поглотившем все вокруг. Хотя кричал лишь сам Толик. Транзитным экспрессом, без остановки в голове пронеслась мысль-воспоминание: "В смысле райских перспектив лучше умереть в молодости". В последнем вагоне экспресса мелькнуло растерянное лицо Кости. Затем пейзаж накренился, будто изображение в упавшей набок кинокамере. И появились глаза. Прекрасные, нежные, родные глаза. Они приближались к Толику. Прекрасная женщина поднималась ввысь — к Толику. Или он падал вниз, к ней. "Ника", — выдохнул Толик. И только когда глаза оказались совсем близко, заслонив собой и траву, и небо, он сообразил, что это глаза матери. И это было последнее, что он сообразил.
Конец
