После игры, которую Ветлугин и С° выиграли с перевесом в два мяча, вспыльчивый недруг Макса в сопровождении опричной свиты явился во вражеский стан, взывая об отмщении. На защиту Дыбы железобетонной стеной встали его приятели. Завязалась нервная словесная перепалка, изобилующая оборотами вроде "Э, чо ты фармазонишь, а?!". — "А чо ты такой дерзкий?! Нарисовался — хрен сотрешь, что ли? Выпердыш кровавый!". — "Я тебя ща по стенке размажу!". — "Ты чо, маляр-штукатур, чтоб по стенке размазывать? Обломайся!". Обидные слова и взаимные упреки летели во все стороны, как искры бенгальского огня. Массовая потасовка могла вспыхнуть в любую секунду. Страсти вновь погасил прибывший к месту столкновения Николай Петрович, прогнав пацанов со стадиона и пригрозив сообщить о ЧП в их школы. После этого невысокий, но вертлявый, как обезьяна, то и дело сплевывающий под ноги собеседнику парнишка из лагеря агрессоров предложил: "Короче, сейчас давайте разойдемся, а в среду после школы встретимся у типографии — стенка на стенку. С каждой стороны — не больше 10 человек. Согласны?". Предложение было принято, благо и те, и другие учились в школе в первую смену.
Драки стенка на стенку между городскими мальчишками проходили у забора местной типографии — на пустыре, чей незатейливый вид украшали ржавые мусорные баки, холмики пустых картонных коробок и прочего бумажного хлама, а по вечерам — группки мирно выпивающих после напряженного трудового дня рабочих. Именно на этом пустыре, согласно легенде, некогда состоялась самая знаменитая и кровавая в истории города драка. Одни старожилы утверждали, что драка продолжалась три дня, другие говорили, что она длилась целую неделю. Но и те, и другие сходились во мнении относительно причины сражения: главный городской хулиган Юрка Кострецов по прозвищу Кость и местный спортсмен, призер юношеского чемпионата РСФСР по боксу, чье имя история не сохранила, не поделили девушку — красавицу-скрипачку с тонкими и нежными, как лепестки, пальцами. Очень скоро драка между сторонниками Кости и боксера переросла в масштабную битву. Отовсюду к пустырю сбегались старшеклассники, пэтэушники, студенты, молодые работяги и даже умудренные жизнью мужики-грузчики, пополняя ряды схлестнувшихся в смертельной схватке дружин, пока, наконец, пустырь не превратился в огромный копошащийся клубок человеческих тел. Это было настоящее поле брани: брань, проклятия и стоны носились над пустырем, поднимаясь к мутному солнцу, затянутому тучами взбаламученной сотнями ног пыли. Иногда из этого чудовищного муравейника ненависти выползали изнемогавшие от усталости и ран бойцы, отплевываясь кровью и выбитыми зубами. Собрав последние силы, они поднимались и шли домой. Там смазывали раны целебным йодом, обматывали их бинтами, жадно пили воду, рвали уцелевшими зубами хлебные краюхи и возвращались на пустырь, чтобы снова бить, бить, бить, шалея от запаха и вида крови… Милиционеры пытались остановить сражение, бесстрашно бросаясь в самую его гущу, но толпа, словно ненасытная тварь, пожирала их, и вот уже стражи порядка сами становились участниками драки, остервенело дубася непонятно кого непонятно за что. Один из милиционеров, кудрявый сержант-балагур, в итоге сгинул в этом месиве бесследно: когда все закончилось, на поле битвы не нашли ни его самого, ни даже кокарды с его фуражки. Стянутые к пустырю пожарные окатывали дерущихся водой из брандспойтов, но и это не помогало…
Спас мужчин города от самоистребления начальник местной милиции, осененный гениальной идеей. По приказу начальника на пустырь доставили девушку-скрипачку — ту самую, из-за которой все и началось. Голосом, полным мольбы и отчаяния, девушка крикнула в милицейский рупор: "Пожалуйста, остановитесь!". Мало кто из дерущихся услышал ее, но Кость услышал. Гаркнув на весь пустырь, как сто милицейских рупоров: "Ша! Хватит!", он, шатаясь, подошел к скрипачке, упал перед ней на колени и сказал, что подчинится любому ее приказу. И если она прикажет ему умереть, он умрет сию секунду, а если прикажет ему убраться прочь с ее глаз, он исчезнет и никогда впредь не потревожит ее покой. Потому что любит ее больше, чем жизнь и хулиганскую вольницу. Потрясенная до глубины души столь страстным и самоотверженным чувством скрипачка не могла не ответить Кости взаимностью и отдала ему свое трепетное девичье сердце и руку с пальцами тонкими и нежными, как лепестки.
