— Сэр,— произнес Химкинс, почтительно откашлявшись,— тяжелое зрелище. Язычник поклоняется штанам мистера Кавендиша как какой-нибудь регалии ели, можно сказать хартии. Нервы мои, сэр, буквально не переносили подобного испытания с тех пор, как я себя помню в этой юдоли слез и правонарушений.
— А каков он собой?—шёпотом спросила мисс Пэгги.
— Языческий! — хрипло ответил Химкинс. —Нос, рот, глаза, уши, как у прочих, людей, но впечатление от них, мисс, языческое, не говоря чего похуже. Эй, дай сюда ключ, отвори номер семнадцатый!
Надсмотрщик, ворча, отворил камеру.. Дверь открылась. Коронный судья и его дочь, сопровождаемые полисменом с пакетами, вошли в комнату.
- Боб Друк сидел на полу, сняв с себя башмаки и надев их на правую и левую, руку. Чулки его были повязаны вокруг ушей, нос густо вымазан кашей, а миска из-под нее горделиво надета на макушку. Перед ним на гвозде висели брюки майора Кавендиша. Боб Друк изо всей силы колотил босыми ногами об пол, бил башмаками на манер тимпанов и уныло стоная: «а-ли-гу-ли-пу-ли-би».
— Садитесь, Мисс, садитесь, сэр,— взволнованно предложил тюремный надзиратель, чувствуя себя антрепренером знаменитого артиста.—Вы еще насмотритесь и не таких штук!
— Пэгги, дитя мое, открой словарь!
Пэгги, краснея, открыла Аткинсона. Пока ее пальчики, дрожа, совершали маршрут от империализма, Ирландии, Индии, Иллирии,
Ирака до идолопоклонства, тимпаны в руках Боба Друка становились вое, слабее, ноги его смущенно подтягивались в тыл, а глаза, по видимому, тоже заинтересовывались словарем или бродившими по страницам хорошенькими пальчиками.
— Читай, — произнес судьи голосом, полным научного интереса.
— «Идол — это предмет для языческого культа, — звонко начала мисс Пэгги. — Идолы бывают разные, от деревянных чурбанов И, чурок и до жестянок от Консервов, вставляемых европейцами в языческих урочищах. Негры племени Гана-Гана поклоняется опрокинутой метле…»
— Стой! — прервал, ее судья, выхватывая у полисмена метлу и водружая eё прямо перед носом Боба Друка,— Гу-гу! Га-на-Га-на! Молись!.
— Но, папа, он совсем не похож на негра! — вступилась мисс Пэгги, сочувственно поглядывая на идолопоклонника, успевшего счистить с носа кашу, и предпочитавшего взгляды, обращенные далеко не в сторону метлы.
— «Австралийцы поклоняются синему цвету, намазанному на жертвеннике…»
— Дай сюда индиго! — провозгласил неутомимый судья и тотчас же вымарал синей краской с пол стены тюремной камеры. — У-a! У-a! Молись, — австралиец! Сосредоточивайся!
Но австралиец и не думал сосредоточиваться. Этот чудак, наоборот, проявлял все симптомы крайней растерянности, вертясь во все стороны, кусая себе губы, краснея, потея, пыхтя и не зная, куда девать руки и ноги.
— Несчастный! По видимому, он позабыл веру своих отцов и всецело предался этим проклятым штанам Кавендиша! — мрачно воскликнул судья, исчерпав весь свой запас гласных: долгих гласных, коротких гласных и полугласных.
— Папа, — шепнула мисс Пэгги, краснея, как роза, и опуская ресницы на щечки,— Папа, я думаю, что я еще не дочитала… Я думаю, что этот незнакомец принадлежит к племени Тонкуа.
Судья вопросительно взглянул на дочь.
— «Дикое племя Тонкуа… — дрожащим голосом прочитала Пэгги, — поклоняется двойному плоду мангуби, напоминающему…»
— Вздор! — сердито воскликнул судья. — Закройте книгу, сударыня Наденьте вуаль! Опустите глаза! Откуда вы вообразили подобный вздор, если здесь нет плодов мангуби! И неужели вы полагаете, что я спустил с лестницы майору Кавендиша для того, чтоб предоставить вас ухаживаниям поклонника его штанов?!
С этим грозным спичем судья подхватил Пэгги под руку и быстро вышел из тюремной камеры, оставив у Боба Друка еще одну драгоценнейшую, примету неуловимого майора Кавендиша.
Сыщик Кенворти слез с поезда на перроне лондонского вокзала в без четверти четыре дня. Но по старой традиции, введен ной, романистами, начиная от Коллинза и кончая Честертоном, Лондон был окутан таким туманом, что, если б его резали ножами, не хватило бы точильщиков по всей Великобритании, для того чтобы вывести вышеупомянутые ножи из полного отупения.
Кенворти пробормотал сквозь зубы ругательство, закутался в плащ и влез в первый встречный кэб, крикнув внушительным голосом:
— Скотланд-Ярд!
Нет надобности говорить, что кэб блуждал около часа вокруг одного и того же памятника, заезжая ему то сбоку, то сзади, то спереди, покуда лошадь не наехала на полисмена, a этот последний не направил кэб куда следует.
Поднявшись по лестнице в кабинет Лестрада, Кенворти не без удивления заметил странное поведение полиции. Весь Скотланд-Ярд жужжал, как улей. Чиновники бегали взад и вперед. Полисмены — входили и выходили. Сыщики то и дело хватали себя за голову, блуждающими — глазами смотрели (по. стенам и шевелили губами. Наконец вышел сам Лестрад, значительно поседевший и потолстевший с тех пор, как его описал КонанДойль, на ходу протянул руку Кенворти и отрывисто спросил:
— Нашли?
