– С этим тоже закавыка. – Агент виновато потупился. – На улице брать его не хотели. Больно скандально, фигура-то известная. По шапке бы от начальства не получить. Решили на квартире. Зашли туда с отмычечкой, когда Толстяка дома не было. Поискали, нет ли где динамита, после Парголова-то. Сели в засаде. Вчера это было…
– Да рассказывайте скорей! – нервно потребовал Воронин.
– Подъезжает он на извозчике, подходит к двери, уже ключ достал. Потом вдруг повернулся, окликнул извозчика. Вскочил, кричит: «Гони! Гони!». И умчал. Догадался каким-то манером. Пока мы выбегали, след простыл…
– Извозчика ищете? – спросил действительный статский советник, уже зная водяновский modus operandi.
– Что его искать? Когда коляска подъехала, я номер посмотрел – бляха 989. Беда в том, что он, собака, на биржу только поздно ночью вернулся. Говорит, седок сошел у Николаевского вокзала. Я опросил кассиров, пришлось по квартирам ездить, ночью с постели поднимать. Один вспомнил. Толстяк взял билет до Москвы на вечерний поезд.
– Телеграмму в московское Охранное дали?
– Само собой. Московские утром на вокзале поезд встретили. Вагон, место известны. Никого. Сошел где-то дорогой. Ищи теперь свищи. Говорю же – виноват я, ваше превосходительство. Кругом оконфузился.
Агент повесил голову.
– Собирайте арестную команду, – медленно произнес Воронин, щурясь на свет лампы. – Я, кажется, знаю, где найти главаря «Народной воли». Мы выезжаем ближайшим поездом.
– Куда, ваше превосходительство?
– В Бологое.
Ни о чем больше не спрашивая, Водянов поклонился и вышел.
– Ты думаешь, что Михаил Гаврилович у Адриана Дмитриевича? – спросил сын. Он знал, что в Бологом временно поселился Ларцев.
– Почти наверняка. Мишелю… – Вика поморщился. Называть преступника по-приятельски было противоестественно. – Адриан не станет задавать лишних вопросов и, конечно, поможет с бегством. Он это умеет. Он всё умеет.
– Но зачем тебе ехать самому? Ведь это… тяжело и неприятно – арестовывать старого друга? Водянов отлично управится сам.
На душе у Виктора Аполлоновича было тяжело, в голове мутно, но настал момент преподать сыну очень важный урок. На всю жизнь.
– Есть две причины. Первая – нужно защитить друга от опасности. Я имею в виду Адриана Дмитриевича. Сколько я его знаю, он не отдаст Питовранова без борьбы. И погибнет, потому что агент Водянов не потерпит сопротивления. Вторая причина – я хочу посмотреть предателю в глаза и сказать ему, что он предатель.
Костя тихо спросил:
– Разве нельзя то же отнести и к тебе, папа? Я уже не ребенок. Я многое знаю. И много об этом думал. Ты был с графом Шуваловым – и оставил его. Ты был с графом Толстым – и предал его, перейдя к Лорис-Меликову. А потом предал и Лорис-Меликова, перейдя к обер-прокурору Победоносцеву.
Он побледнел, но не отвел взгляда. Вика был горд сыном. Задать этот вопрос и не заменить слово «предать» на какое-нибудь менее оскорбительное – это требовало мужества.
– Я никогда не служил тому или иному начальнику. Только государству. Так, как я понимаю его пользу. А я ее, поверь мне, понимаю. Если я видел, что мой начальник и польза государства расходятся, я всегда выбирал пользу государства. Предатель – тот, кто ищет личной выгоды. Ты знаешь, это не мой случай.
– Но Михаил Гаврилович тоже не ищет личной выгоды. И считает, что действует на пользу – пускай не государства, но страны. Разве он не человек идеи? – продолжал допытываться Костя.
– Несомненно. Но наши идеи непримиримы. Между ними развернулась война, главные сражения которой еще впереди. Предателем же я назвал Питовранова, потому что он предал нашу дружбу. Смотрел мне в глаза, притворялся единомышленником – и врал. Втыкал нож в спину.
Юноша помолчал. Воронин ждал, ничего больше не говорил. Дальнейшую умственную работу мальчик должен произвести сам.
– Ты возьмешь меня с собой? Мне будет тяжело на это смотреть, но я хочу видеть, как ты арестуешь Михаила Гаври… как ты арестуешь Питовранова, – наконец сказал Константин.
Виктор испытал огромное облегчение, но качнул головой:
– Нет. Для подобного испытания ты еще не готов. Всему свое время.
В московском поезде, несущемся через звездную ночь, Мишель смотрел в черное окно, вспоминал события последних дней, пытался совладать с внутренней дрожью. Огонек сигары отражался в стекле, и казалось, что это еще одна звезда.
Как быстро, как стремительно, как непредсказуемо вдруг понеслась судьба! Обжигает то жаром, то ледяным холодом. Куда везет, не опрокинет ли в обочину – бог весть. Всё прежнее, казавшееся несомненным, единственно важным, осталось далеко позади. Мир перевернулся с ног на голову. Великое – борьба, вера – сжалось; мелкое – чувства, личное счастье – разрослось и заполнило всё вокруг.
Михаил Гаврилович привык быть с собой честным. Он любит Машу больше революции, больше счастливого будущего России и всего человечества. Если пришли бы и сказали: «Вот здесь счастье человечества, а здесь – счастье Марии Федоровны. Выбирай», – он бы даже не задумался.
