– Константин Петрович, я вижу, я чувствую вашу правду! – загудел и царь. – Скажите, научите, как мне поступить?
– А очень просто, – перешел на обычный, разговорный тон Победоносцев. – Обратиться к народу с заявлением твердым, не допускающим никакого двоемыслия. С Манифестом о незыблемости самодержавия. Это ободрит всех благонамеренных прямых людей, которых, слава Богу, на Руси немало, но которые сейчас пребывают в растерянности, не зная, чего ожидать. Берите перо, ваше величество. Подписывайте. На вензельную бумагу перебелят после, ваш секретарь распорядится. А сейчас пошлите копии Манифеста всем членам правительства – не для обсуждения, а для принятия к сведению.
Государь обернулся, взял из руки Воронина перо, уже с чернилами, и размашисто подписал.
«И всё? Так просто?» – не верил своим глазам Вика.
С точки зрения законов Российской империи всё было совершенно легитимно. Высочайший манифест потому и называется высочайшим, что исходит лично от государя. Лорис со всеми своими министрами, Государственным Советом и Сенатом ничего тут поделать не смогут.
– Скажу вам, как Моисей Иисусу Навину: «Мужайся и крепися, не бойся, не ужасайся, не устрашайся от лица их», – проникновенно обратился к царю обер-прокурор. – Завтра же утром министры будут у вас. Не для того, чтобы протестовать. Манифест уже подписан, царская воля высказана. Они примчатся угрожать своей отставкой, ибо при новом политическом курсе господам либералам в правительстве делать нечего. Не вступайте с ними в объяснения. Просто подпишите их прошения. Найдем других людей, истинно русских. Ваших преданных слуг. Ах, государь! После долгой либеральной зимы наконец наступит весна! – Голос снова сделался звонок, взор мечтательно устремился вдаль. – Россия укрепится, ободрится, успокоится! И вы перестанете тревожиться за будущее ваших детей и внуков. Призрак Террора и революции навсегда растает!
Великий ум, великий, с благоговением думал Виктор Аполлонович. Сначала запугал, потом потомил одиночеством, а в конце бросил спасательный круг, да нарисовал на небе сияющую радугу.
Больше в Гатчине действительному статскому советнику делать было нечего. Константин Петрович разрешил помощнику ехать домой и сюда больше не возвращаться.
– Теперь вы тут не нужны. С государем буду находиться я. Здесь и переночую, чтобы завтра быть при его величестве, когда нагрянут Лорис и прочие. Затем, в пять часов пополудни, извольте явиться ко мне в Синод. А до того времени отдохните. Его величеству я скажу, что ваша служба здесь окончена.
Уговаривать Воронина не пришлось. Из тоскливого гатчинского заточения он вырвался с радостью.
Ехал в поезде – предвкушал, как проведет ночь в своей постели, с любимой женой. Завтра можно выспаться, неторопливо позавтракать вдвоем и со вкусом обсудить планы на лучезарное будущее.
Но жена встретила его с заплаканным лицом, ошарашила ужасной вестью.
Умер Эжен Воронцов. От разрыва сердца. Почему-то за городом, в Парголове. Тело не сразу опознали, несколько дней оно пролежало в мертвецкой. Корнелия Львовна только что была в лечебнице, у сестры, но та ничего не поняла. Может быть, и к лучшему.
– Она будто вернулась в раннее детство, – всхлипывая, рассказывала Корнелия. – Рисует, вышивает, напевает какие-то позабытые песенки. Бедная, бедная…
У Виктора Аполлоновича на глазах тоже выступили слезы. Ах Эжен, Эжен, как несправедливо обошлась судьба с этим человеком, пускай заблуждавшимся, но имевшим прекрасную душу! И какой большой кусок собственной жизни теперь отрезан…
Вместо того чтоб праздновать победу, сидели вдвоем, горевали.
Но каждому дню свой цвет и своя забота.
Следующий день был светел.
Обер-прокурор встретил помощника превосходными новостями. Вся либеральная клика во главе с Лорисом подала в отставку – и государь не дрогнул. Министру юстиции и министру просвещения приказано пока остаться – именно
– Вот чем сильно самодержавное правление, – сиял Победоносцев. – Все главные решения принимаются без споров и раздоров, единой волей. Никакой схизофрении, это не русская болезнь. Паранойя – да, весьма у нас возможна, – пошутил он, – но не расщепление рассудка.
Виктор Аполлонович получил от начальника новое задание, и опять большой важности.
Органы государственной охраны с уходом министра не должны были остаться без контроля. На ключевой пост директора полицейского департамента временно назначен прокурор столичной судебной палаты Плеве – вроде бы толковый, но ему благоволил Лорис, а это подозрительно. На столь ответственной должности нелояльный человек неприемлем. Виктор Аполлонович должен к этому Плеве присмотреться и дать свое заключение: утверждать его директором или поискать другого.
– Я Робеспьер, а вы мой надежный Сен-Жюст, комиссар Конвента, – засмеялся Победоносцев, который сегодня просто сыпал шутками. – Если понадобится, бестрепетно отправляйте врагов народа на гильотину.
