– Когда мы прокладывали трассу через Вайоминг, у меня одно время была жена, индианка из племени арапахо. Но потом, когда мы двинулись дальше, через горы, она осталась на равнине, не захотела покидать родные места.
– Значит, она вас любила меньше, чем родину? – спросила Корнелия Львовна, окончательно решив, что с этим занятным субъектом можно не изображать тактичность.
У Виктора Аполлоновича чуть дрогнули брови. Но Ларцев ничего особенного в вопросе не усмотрел.
– У индейцев арапахо в языке нет такого слова – «любить». Я, во всяком случае, его ни разу не слышал.
– А сами вы ее любили? – продолжила атаку Воронина. Ее всё больше занимала эта беседа, совершенно непохожая на обычные петербургские разговоры.
– Я тоже не знаю, что это такое, – спокойно отвечал Ларцев.
Тогда Воронина обернулась к мужу. По взгляду он догадался: она хочет ему что-то сказать наедине.
– Пойдем, Вика, поможешь мне принести горячее. – И объяснила гостю: – За ужином мы всегда обходимся без прислуги. Терпеть не могу, когда при важных разговорах рядом кто-то крутится.
– У нас тут часто ведутся разговоры не для чужих ушей, – присовокупил Виктор Аполлонович.
В коридоре он, улыбаясь, спросил:
– Что это ты разыгрываешь бесцеремонную генеральшу Епанчину из романа «Идиот»? В душу человеку лезешь. На тебя непохоже.
– Ларцев совсем не идиот, – очень серьезно ответила она. – Разве что в нравственном отношении. Ты с ним поосторожней. От него веет… чем-то звериным. Он среди людей, как степной волк среди собак.
Хорошо еще, Корнелия Львовна не слышала, о чем в это время шел разговор в столовой.
Оставшись представительствовать за семью Ворониных, мальчик Костя счел своим долгом развлекать гостя учтивой беседой.
Спросил про умное: велико ли население Североамериканских Соединенных Штатов? Ответ он знал из учебника и собирался блеснуть, если вопрошаемый затруднится.
Ларцев ответил:
– Никто точно не скажет. Ведь индейцы в переписях не участвуют.
Тогда, в отсутствие родителей, Костя отважился спросить про невзрослое, интересное:
– А краснокожие на вас в Америке нападали?
– Случалось, во время строительства. Кому ж понравится, когда на твоей земле без спросу творят что-то непонятное? Но больше докучали разбойники и загульные ковбои.
– Кто?
– Это такие пастухи. Коров перегоняют. Напьются – буянят, палят из револьверов.
– Пастухи? Из револьверов?!
Пастухов Костя видел только в имении Щегловка. Вообразить их палящими из револьверов было трудно.
– А человеческое мясо индейцы едят?
– Нет. А я один раз ел, – преспокойно сообщил Адриан.
– Да что вы?!
– По необходимости. Раз зимой в горах сошла снежная лавина, отрезала нашу партию. Три недели сидели без провизии. Пришлось на десятый день откопать из снега мертвецов. Стругали с ляжки мясо, жарили на углях. Иначе не выжили бы.
– И каково оно на вкус? – прошептал гимназист с расширенными глазами.
Ларцев задумался.
– Пожалуй, лучше, чем мясо гремучей змеи. Им мне тоже доводилось питаться.
Тут как раз вернулись родители пытливого мальчика: Виктор Аполлонович с ростбифом, Корнелия Львовна с соусником.
Костя с восторгом закричал:
– А вы знаете, что Адриан Дмитриевич каннибал?
Обыкновенно у человека бывает только одна физиономия. У Питовранова их было три, и все разные.
Первую он «надевал» для публики: насмешливую, бонвиванскую, с вечно приподнятыми углами сочного, улыбчивого рта. Но люди, хорошо знавшие журналиста, ужасно удивились бы, посмотри они на весельчака Мишеля в одиночестве. Наедине с собой он превращался в совершенно другую личность. Взгляд мрачнел, меж бровей обозначалась скорбная морщина, губы изгибались мизантропическим коромыслом. Когда Мишель по утрам брился, из зеркала на него смотрел чрезвычайно серьезный, грустный, а может быть, даже и трагический господин, ничего хорошего от жизни не ждущий. Из-за этой дихотомии по краям рта у Питовранова были странные двойные морщины – лучик кверху и лучик книзу. Ну, а про третье лицо, не похожее на два первых, будет рассказано в свое время.
Человек с тремя лицами и, стало быть, с тройным дном имел соответствующий «ном-де-плюм», которым подписывал свои сочинения – «Тригеминус», что означает «тройничный нерв», как известно отвечающий за жевание. Насмешливые по тону, но пессимистичные по содержанию, эти статьи обладали особым очарованием для русской публики, которая падка на горькие пилюли в сладкой оболочке. Видимый миру смех пленяет ее сильней всего, если скрывает невидимые миру слезы.
