Мария Федоровна заиграла этюд, уверенно и легко порхая пальчиками по клавишам. Адриан, кажется, невосприимчивый к музыке, минут пять потерпел, потом поднялся и, извинившись, сказал, что ему пора ехать в министерство путей сообщения.
Поднялся и Мишель.
– Я провожу тебя до извозчика. В другой раз погостишь подольше.
Когда Михаил Гаврилович выходил, Маша шепнула ему:
– Ко мне зачастил твой поклонник.
– Какой еще поклонник? – удивился Питовранов.
– Ну тот, помнишь. Листвицкий. Я его потом снова встретила. Познакомились. Встречает меня после консерватории. Смешной такой. Про будущее рассказывает. Говорит, воцарится равенство и всё будет из алюминия.
Мишель нахмурился, неприятно пораженный и встревоженный. Вот так новости. Чертов проныра!
На улице, дожидаясь, когда подъедет свободная коляска, Ларцев спросил:
– Зачем ты меня сюда привозил? Почему это было для тебя важно? Кто она, эта девушка?
Глядя в сторону, Питовранов (лицо у него при этом сделалось «второе», мрачное) заговорил вроде бы про другое:
– Скажи, в твоей жизни был момент, после которого всё повернулось? Знаешь, как ключ поворачивается в замке, распахивается дверь, и ты оказываешься в другом измерении?
Адриан немного подумал.
– Таких дверей было много, но измерение всё время одно и то же. Жизнь менялась, но мои мерки оставались всегда те же.
– Да, конечно. Ты сызмальства существуешь в суровом мире. Потому на тебя это так не подействовало.
– Что «это»?
– Тот день. Он много лет снится мне по ночам… – Питовранов содрогнулся. – Как я убиваю человека…
– Да о чем ты? – не мог взять в толк Ларцев.
– Ты правда не помнишь? – с изумлением повернулся к нему Мишель. – Я говорю о Федоре Лукиче Казёнкине.
– Кто это?
– Буфетный лакей из Стрельны, которого я убил твоей бурятской отравой.
– А-а, – вспомнил наконец Ларцев. – Но ты его не убивал. Он отравился сам.
– Сам?.. Сам? – задохнулся Мишель. Ему было трудно говорить.
Адриан пожал плечами.
– Лакею не повезло. Судьба. Если б я убивался из-за всех, кто погиб вследствие моих действий, я давно рехнулся бы. В половодье на реке Платт у меня перевернулась лодка с двадцатью китайскими рабочими. Никто не выплыл. В Невадской пустыне однажды я не приказал проверять колодцы, а один оказался отравлен. Индейцы. Целая бригада умерла в корчах, тридцать четыре души. Да мало ли было всяких случаев.
– А у меня только один. И мне хватило его на всю жизнь.
– У меня правило, – сказал на это Ларцев. – Коли наломал дров – поправь. Или компенсейт. Как это будет по-русски? Компенсируй? А грызть себя – дело бессмысленное, вредное.
– Сразу видно, что ты не интеллигент, – невесело улыбнулся Михаил Гаврилович. – Нет, я не могу себя не грызть. Сословная принадлежность не позволяет.
Сочувствия Ларцев не проявил, вернул отклонившийся разговор к началу:
– Так что за Мария?
– Ее полное имя Мария Федоровна Казенкина. Она дочь того лакея. Я тогда же всё выяснил. Что у Казенкина с женой много лет не было детей. Они ходили паломничать в Оптину пустынь, молились там Богоматери. И родилась девочка, которую нарекли в честь девы Марии. За месяц до того, как мы решили спасти Россию от тирана… Мне рассказывали, что счастливый отец летал, будто на крыльях…
Питовранов закряхтел, не мог продолжать.
– А-а, ты взял сироту на воспитание? – кивнул Адриан. – Правильно. Это я и называют «компенсейт».
– На воспитание я ее взять не мог. Во-первых, какой из меня, болвана, воспитатель? Во-вторых, у нее же имелась мать. Я просто давал денег, чтоб они не бедствовали без кормильца. Устроил девочку в прогимназию. А Машиным воспитанием я занялся, только когда она совсем осиротела, уже на пятнадцатом году ее жизни. И пора было, а то она росла совсем неразвитой. Снял квартиру, нашел в сожительницы мисс Саути, у нее были прекрасные рекомендации. Нанял учителей. Маша оказалась ужасно способная. Впрочем, ты сам видел, какая она. Не хуже какой-нибудь княжны, правда? Да что я говорю. Лучше!
С этим Ларцев спорить не стал. Знакомых княжон у него не водилось.
– Про Машу я никому не рассказывал. Даже Воронину, хотя он был в Стрельне и всё видел.
– А почему рассказал мне?
– Из благодарности. Если бы в тот день ты не пожертвовал собой ради нас, я-то ладно, но судьба Маши сложилась бы горько.
– А-а, понятно, – кивнул Ларцев, вполне удовлетворенный ответом.
Тут остановился извозчик, за ним ехал еще один.
– Я тоже поеду, – сказал Питовранов. – В гостиницу, к Эжену. Он ждет. Приехал в город ненадолго, мы еще толком не поговорили.
Простились коротко. Ларцев раскланиваться не привык, а Питовранов думал уже о другом. Открывшаяся диверсия Алеши Листвицкого требовала незамедлительных действий.
Приезжая из Приятного, Воронцов всегда останавливался в скромной, но почтенной гостинице «Боярская». Отцовский особняк у Египетского моста был давно продан.
