Дома у аристократа оказалось славно. Попросту, без барских затей, но очень разумно и уютно. Супруга, Лидия Львовна, даром что графиня, тоже хорошая, простая женщина. И дети, Викентий с Ариадной, держались безо всякой барчуковской фанаберии. Ему пятнадцать – светловолосый, белокожий, худенький гимназист с красивым нервным лицом. Она на два года младше, очень похожая на отца, с не по-городскому доверчивыми глазами.
Оба скромные, но держались свободно. После совсем нероскошного, но очень вкусного обеда мальчик стал задавать вопросы – и не про чепуху, а про дельное: не вышло ли какой-нибудь честной и толковой книги про Парижскую коммуну. Ариадна, покраснев, спросила: «Алексей Степанович, что, по-вашему, лучше изучать женщине: медицину или социальные науки? Я много об этом думаю».
Он ответил девочке со всей серьезностью: «Рассудите сами, что важнее врачевать – отдельных людей или всё общество? То-то». Улыбка у девочки была точь-в-точь, как у Марии Федоровны, поэтому Листвицкий проникся к графинечке особой симпатией.
Что сказать? Находиться в воронцовском доме было приятно. Алеша внутренне размягчился и разговаривал с хозяином уже безо всяких шпилек. Однако ночевать все же отправился в народ, хоть Евгений Николаевич и стращал его насекомыми.
«Ничего, ваши предки высосали крови побольше, чем клопы», – мысленно ответил ему Листвицкий. Перед прощаньем попросил объяснить про завтрашний суд.
Оказалось, что Воронцова зовут не в судьи – для того у крестьян имеются свои выборные, а только вести заседание. Крестьянский суд отличается тем, что там выносят приговор не по закону, а по обычаю. Иногда это заканчивается плохо, ибо обычаи на селе разные, и некоторые жестоки. Хуже всего, если столкнулись две деревни, а тут именно такой случай. Жители Приятного давно враждуют с соседями из Конькова. Похоже, опять произошел какой-то конфликт. Если не найти взаимноприемлемого решения, может закончиться дракой стенка на стенку и даже смертоубийством.
Видно было, что либеральный деятель очень горд оказанной ему честью.
– Две деревни мне доверяют. Это большого стоит, – сказал он. – Не ударить бы лицом в грязь. Но еще хуже, если не удастся найти компромисс и они накинутся друг на друга… – Вздохнул. – Заодно представлю вас обществу. Готовьтесь.
Кузнец разместил постояльца в баньке, потому что там печка и тепло. Жилище Листвицкому очень понравилось. На полок ему навалили душистого сена, лавку можно было использовать в качестве письменного стола – если сесть на пол по-турецки. И клопов тут никаких не было, зря его сиятельство наговаривал.
Потом хозяин позвал пить чай. Сказал: мужики пришли. Алеша взволновался, как в институте перед экзаменом.
Мужиков пришло трое. Все немолодые и важные – особенно хмурый с черной бородой. Остальные на него все время поглядывали, а он молчал, только шумно тянул чай из блюдца. Сам Левонтий сидел на краешке лавки, скромно.
Первые люди общины, догадался Листвицкий. Действительно, будет экзамен, и надо его выдержать.
Первая же реплика, поданная минут через пять после степенного «здравствуйте вам» и безмолвного хлюпанья, разъяснила смысл смотрин.
– Ты, Левонтий, говорил, быдто газетный человек, – наконец молвил один из гостей, рыжеватый. – А он того. Цыплястый.
Все с сомнением посмотрели на Листвицкого. Алеша насупил брови, чтоб на лбу образовалась морщина.
– Не я говорил, граф, – словно оправдываясь ответил кузнец. – Граф врать не будет.
– Это да…
Снова молчание. Алеша знал, что суетиться не следует, поэтому рта не раскрывал, только держал морщину.
– Школько вам, шударь, годов? – спросил через некоторое время второй мужик, сильно шепелявый.
– Что, молод кажусь? – прибавив в голос хриплости, понимающе кивнул студент. – В газетах все такие. Дело новое. Старых у нас нет.
– Ну да. Это как у нас, которые по отхожему промыслу, – объяснил остальным первый. – Можно и пошляться, пока человек не женился, к настоящему делу не пристал.
Кажется, налаживается, подумал Алеша – ему тоже налили чаю, пододвинули миску с большим куском сахара, блюдо с крупно нарезанным хлебом.
Он взял ломоть, отщипнул, хоть был сыт. От сахара отказался. Давеча чернобородый отгрыз от него кусок кривыми желтыми зубами.
– Что же это вас граф к себе-то не пустил? – был следующий вопрос.
– Я сам захотел в деревне. С народом.
Переглянулись.
– Оно конефно, – вежливо согласился шепелявый.
Снова пауза. Но разговор понемногу оживлялся.
– Чего у вас в газетах пишут? Когда настоящий порядок будет?
– Что вы имеете в виду?
– Когда народу посвободнее станет?
Ага! – внутренне возликовал Листвицкий. Вот тебе и «не надо с ними сразу про политику».
С посвистом, как они, отхлебнул. Задумчиво прищурился.
– Это от народа зависит. Кабысь свободу сверху не дают, ее снизу берут.
– Как это берут? Без спросу?
– Знамо, что без спросу.
Рыжеватый хмыкнул, будто на шутку.
– Этак всякий начнет без спросу брать что захочет. Мне вон пинжак ваш понравится. Или коньковским наш луг заливной. Придут – себе заберут. Нет, такой свободы нам не надобно.
– А какой вам свободы надобно?
