Так продолжалось до тех пор, пока не приключилась «ситуация». Этим термином Адриан Ларцев обозначал всякое чрезвычайное происшествие, которое останавливало работу.
Утро началось обычно. Погрузили в телегу теодолит, буссоль, отвес, рулетку, инструменты. Ларцев сам вел пикетаж: вооружившись геодезической таблицей, рассчитывал румбы, выводил кривую, наносил ее на план. Двигались быстро, под стук топоров – это рабочие забивали в землю разметочные вешки. На прокладке, как положено, присутствовали двое подрядчиков – «земляной» и «полотняный». Первый будет делать насыпь, второй класть на нее железнодорожное полотно. У обоих свой интерес, притом разный. Производителю земляных работ платят посаженно, ему чем кривее трасса, тем выгодней, поэтому хитрован все время жаловался – то на каменистость, то на топкость. Уговаривал «поддать радиуса». Второй сердито возражал. У него на склад было завезено рассчитанное количество рельсов и шпал. Если их окажется недостаточно и произойдет остановка, ему платить большой штраф.
Под перебранку подрядчиков, не слушая ни того, ни другого, Ларцев делал свое дело. Настроение, как всегда на разбивке, у него было прекрасное. К тому же Адриана веселило присутствие атамана ближайшей станицы, приехавшего поглядеть, как проляжет трасса. Вислоусый пожилой есаул был хмур и зол. Бесился, что железнодорожники обошлись без казачьей охраны – такой куш прошел мимо рта. Станичник всё выискивал, за что бы выцыганить плату. То нельзя было перерезать выпас, то вырубать рощу, то еще что-нибудь. Ларцев на все претензии хладнокровно предлагал жаловаться генералу Лорис-Меликову.
Расстраивал Адриана только новый конь, неделю назад купленный в предыдущей станице. Выросший в тайге Ларцев потом так и не научился толком разбираться в лошадях. Каурый иноходец, обошедшийся в целых триста рублей, был очень красив, но редкостный дурак. Всего пугался, даже вороньего крика или торчащей из земли коряги, а вчера вчистую сжевал лежавшую на столе карту местности.
Проложив путь прямо через дорогую атаманову сердцу рощу, Ларцев пошел вперед посмотреть на поросшую камышом речку. Надо было понять, что дешевле: ставить мост или насыпать плотину и повернуть течение реки в соседнюю балку.
Раздвинул высокие стебли, прикрывавшие небольшую полянку на берегу, и застыл на месте.
На траве, растопырив оглобли, стояла крестьянская телега. Вокруг было разбросано тряпье, валялись какие-то тюки. Так, во всяком случае, Адриану показалось в первый миг. Потом он увидел, что это тела – два мужских, три женских, четыре детских. Мертвецы лежали в одинаковых позах, раскинув руки крестом. У всех посередине лица что-то черное. Приблизившись, Ларцев понял, что рты забиты землей.
– Атаман, сюда! Остальным собрать инструменты и встать у повозки! – крикнул Адриан, обернувшись.
Мысленно выбранил себя за то, что не взял охрану. Очень уж спокойно всё было последние недели.
– Вы мне не командуйте, я вам не подчиненный… – бурчал сзади казак, продираясь через камыши. Увидел жуткую картину, присвистнул.
– Никак сызнова Клайнкуй объявился. Его манера – русским переселенцам рты черноземом забивать. Хотели, мол, нашу землю – жрите. Эхе-хе, давненько его, собаку, к нам не заносило…
Прошелся по полянке, соображая вслух.
– Это они тут у воды переночевать встали. Два мужика – братья что ли. Две бабы, должно, ихние жены. Старуха – мать. И детки, царствие небесное… Абреки ночью налетели или на рассвете. И вчистую, всю семью. Младшему, гляньте, годков шесть всего. Вот ироды!
Ларцев вдруг проворно повернулся, очень быстро выхватив револьвер. Без кобуры он из вагона никогда не выходил – американская привычка.
Кинулся в камыши, готовый стрелять – ему послышался там шорох.
На земле, сжавшись, закрыв голову руками, кто-то сидел, трясся.
– Не вчистую, – сказал Адриан казаку. – Тут баба живая.
Осторожно взял за плечи, успокаивающе поцокал, поставил на ноги. Оказалась не баба, а девка, совсем молодая. Широко расставленные голубые глаза смотрели бессмысленно, губы шевелились, силясь что-то сказать, но не получалось.
– Не надо ничего рассказывать. И так ясно, – как мог ласково прошептал Ларцев и погладил девушку по щеке. В таких случаях – он знал – тихое слово и мягкое прикосновение действуют лучше, чем причитания или, того хуже, расспросы.
Обхватил уцелевшую переселенку за плечо, вывел на поляну.
– Как ты спаслась-то? – сдуру спросил атаман, и девушка, конечно, сразу вышла из спасительного оцепенения. Завыла, рухнула на колени, стала биться лбом о землю.
– К повозке ее, к повозке! Нельзя тут оставаться, – сердито бросил атаману Ларцев и пошел первым.
Собрал всех около себя. Объяснил, что случилось. Приказал держаться кучно. Рабочим взять в руки колья. Издалека их можно принять за ружья.
Обернулся на камыши. Крикнул:
– Где вы там застряли? Мы возвращаемся в лагерь!
Наконец появились атаман и девушка. Она уже не выла, но упиралась – казак тащил ее за руку.
– Не хочет покойников оставлять, малахольная, – сопя сказал он. – Говорю: после похороним – ни в какую.
– Рассказала она, как спаслась?
