Казалось, что он привычен к опасности побриться насмерть, и клинки к его горлу приставляются ежедневно, настолько невозмутимо он держался. Время не ударило по отшельнику, но лишь прошлось напильником по лицу. Под глазами пролегли морщины, щеки ввалились, посередине лба пролегла «полоска мыслителя». А так — это был все тот же Молчальник, чьи секреты хотела выведать детвора его деревни. Но с чего он забрел в этот край?
— Ты был подмастерьем кузнеца.
Отшельник не спрашивал, он утверждал, словно бы предвосхищая возражения и подавляя неподчинение. Да, что-то, а седой великан Время в целости и сохранности сохранил характер Молчальника.
— Что ты здесь делаешь? — Олаф всматривался в потухшие глаза Отшельника.
Тот же резко вскинул голову.
— Ты… ты не понимаешь? — впервые на памяти Везучего у этого человека было удивленное выражение лица.
Рот его оставался приоткрытым. Взгляд его тусклых глаз скользнул по лицу Олафа и устремился в сторону сгоревших домов. Он прищурился, покатав молчание на языке. Оно было терпким, горьким, и у Отшельника возникло жгучее желание выплюнуть это молчание. Но он держался. Где-то там, в самой глубине его глаз, вспыхнуло пламя. Вспыхнуло — и потухло.
Внезапно взгляд Отшельника упёрся в Олафа, и тот отпрянул, столь сильным было воздействие этого взгляда человека, видевшего, что там, за окоемом. Олаф не знал, откуда этот взгляд, но знал, что это за взгляд. Он видел такие. Видел. Каждый раз, когда смотрел в глаза Ричарду.
Отшельник жестом велел Олафу повернуться, и тот неосознанно подчинился: столь властным было это движение, что наемник, привыкший к подчинению генералам, не мог не последовать этой команде.
— Вот твой дом, — кивнул Отшельник на развалины и развернулся. Он замолчал, сложив руки на груди.
