– Неужели вы не видите: он заставил всех нас надеть рыжие парики!
– Меня он ничего не заставлял! Говорю вам, свой я купил в Майами-Бич! В лавке возле Фонтенбло, где продаются всякие штучки-дрючки.
– А я свой нашел в вещах моей группы…
– Какой группы?..
– На нем был рыжий парик, когда он явился ко мне… Боже мой, не было ли это проявлением интуитивного стремления к самосовершенствованию?
– О каком самосовершенствовании говорите вы?
– Он когда-нибудь произносил при вас слово «рыжий»? Причем не один раз?
– Возможно, но я не помню. Вот «красный» я слышал от него. В словосочетании «краснокожие». Понятно? Но видеть его я никогда не видел, только разговаривал с ним по телефону.
– Вот оно что! Он своим голосом давал нашему подсознанию установку! Об этом подробно писал Станиславский.
– Он комми?
– Нет, бог театра!
– Вероятно, поляк? Не забывайте об этом!
– О чем «об этом»? – спросил Броуки Второй, наклоняясь резко к незнакомцу в рыжем парике. – Вы имеете в виду какое-то дело?
– Дело? Ну, если так, то речь в данных условиях может идти об иске племени уопотами, с которым оно обратилось в Верховный суд.
– Среди нас, военных, – проговорил Броукмайкл, выпрямляясь, – считается недопустимым придавать этническую окраску кодовым словам. Выдающиеся итало-американские граждане нашей страны, сыны и дочери Леонардо Микеланджело и Рокко Макиавелли[182], заслуживают самого уважительного к ним отношения за их величайший вклад в наше общее дело! Что же касается таких закоренелых преступников, как Капоне или Валачи, то это – отклонение от нормы!
– Завтра, когда пойду к мессе, непременно поставлю свечу, чтобы вам посчастливилось уцелеть, повстречайтесь вы вдруг с сыновьями и дочерьми двух последних особ, коих вы изволили упомянуть. Ну а пока что нам следует решить, как действовать в данный момент.
– Думаю, неплохо бы побеседовать с этим рыжим священником.
– Отличная мысль! Пошли!
– Только не сейчас! – раздался позади глубокий, резкий голос. И из-за ствола клена вышел Хаук в аккуратно причесанном парике, на который падал мягко струившийся сквозь листву свет. – Как хорошо, что вы сумели выбраться сюда, джентльмены! Рад снова видеть тебя, Броуки! И вас, сэр! Полагаю, вы и есть командир Игрек. Несомненно, встреча с вами, кем бы вы ни были, доставит мне огромное удовольствие!
Насколько допускал это страх, Уоррен Пиз, государственный секретарь, был доволен и даже восхищен собою. При виде священника, который буквально рычал на шофера такси из-за платы за проезд от гостиницы «Хэй-Адамс», у него мгновенно созрел план. На встречу он явится переодетым! Если его не устроит то, что увидит он или услышит, ему никто не помешает незаметно удалиться. Разве кто посмеет допустить в общественном месте какую бы то ни было грубость по отношению к священнослужителю? Подобное просто неприемлемо с нравственной точки зрения и, что не менее важно, привлекало бы внимание публики.
Не ходить на свидание Пиз не мог, несмотря на то, что наговорил он этому ужасному адмиралу, систематически представлявшему ему счета за свои поездки для встречи с людьми по заданию государственного департамента. И хотя госсекретарь знал, что этот лихоимец никогда никуда не ездил, никаких деловых встреч ни с кем не имел и соответствующих заданий от департамента не получал, Пиз затеял с ним перебранку по телефону не для того, чтобы вздрючить адмирала, а лишь в надежде выяснить, что тот знал обо всем этом деле… и откуда. Ответы на оба эти вопроса, весьма туманные, настолько встревожили Уоррена, что он отложил все намеченные у себя на вечер аудиенции. Раздобытый им священнический воротничок отлично подошел к черному костюму, предназначавшемуся для официальных похоронных церемоний, и был удачно дополнен рыжеватым париком.
И вот он бродил сейчас среди толпы у Мемориала Линкольна, а у него в ушах звенели слова адмирала.
– Господин секретарь, мой старый товарищ просил меня передать вам кое-что, что могло бы облегчить для вас разрешение вашей самой серьезной проблемы, охарактеризованной им как кризис.
– О чем это вы? Государственному департаменту приходится буквально ежедневно сталкиваться с десятками кризисов и, поскольку время мое ценится в Вашингтоне чрезвычайно высоко, я надеюсь, что вы поясните немного, что именно имеется вами в виду.
– Боюсь, я и сам толком ничего не знаю. Мой старый товарищ дал понять, чтобы я не совал нос куда не следует, и не стал вводить меня в курс дела.
– И все же давайте-ка поподробней, моряк.
– Он сказал, что это как-то связано с группой исконных жителей Америки – не знаю, кого он так величает, – и с какими-то военными сооружениями, а какими именно, понятия не имею.
– О боже мой! И что же еще он сообщил?
– Он темнил, ссылаясь на то, что все это чрезвычайно секретно, он просил дать вам понять, что можно найти такое решение, которое позволило бы потереть воском ваши лыжи.
– Что-что сделать?
