– Речь-то идет не о таком деле, с которым можно было бы обратиться в суд, не так ли, господин секретарь? – спросил насмешливо генерал Броукмайкл, пока Хаук выключал магнитофон. – Вы решили принести нас в жертву: старого солдата, который так и обречен до конца жизни оставаться под подозрением, хоть и был реабилитирован, и его подразделение, состоящее из прекрасных молодых людей. Мы ведь людишки столь мелкие, как и Мак, присутствующий здесь, что с нами можно не считаться. Мак не принадлежит к числу моих ближайших друзей, но он не заслуживает того, чтобы его сбросили в Арктике на плавучую льдину.
– О ком это вы?
– Ах да, я не представил вам Мака. Это бывший генерал Маккензи Хаукинз, дважды лауреат почетной медали конгресса. Сперва вы пытались… ну, скажем так, нейтрализовать его, а потом, когда у вас ничего не вышло, приказали моей группе похитить и переправить мятежного генерала в место, которое следовало определить по ходу дела, – несомненно, где-то на Крайнем Севере.
– Скажу откровенно, я не в восторге от знакомства с вами, господин секретарь, – сказал Хаук. – Простите меня, но руки я вам не подам.
– Но то, что вы затеяли, безумие! Чистейшее безрассудство! На карту поставлено слишком многое! Под угрозой наша безопасность, ударная сила нации!
– И единственный способ привести все в порядок – избавиться от недовольных, не так ли? – сказал Маккензи. – Вместо того чтобы аргументировать свою точку зрения, вы предпочитаете устранять неугодных, которые, скажем так, на вполне законном основании обратились в суд.
– Вы переворачиваете все с ног на голову! Имеется еще много чего – экономические расчеты, расходование фантастически огромных финансовых ресурсов… А также – о боже! – моя яхта, членство в столичном клубе, годовое собрание выпускников нашего класса и, наконец, заслуженный мною тот образ жизни, для которого и был я рожден! Вы не желаете ничего понимать!
– Я все понимаю, вонючая падаль! – изрек Винсент Манджекавалло, выступая вперед в слабом свете фонарей. – И, в частности, собственно то, что хоть кое-кто и смог бы вам помочь, однако рассчитывать на это не стоит: ведь от вас уже никому нет никакой пользы.
– Кто вы? Я видел вас раньше, слышал ваш голос, и это все, что я знаю…
– Думаю, из-за этого чудовищного маскарада и родная мать не узнала бы меня, да пребудет она в мире в Лодердейле! – Винни сорвал свой рыжий парик и присел на корточки перед государственным секретарем. – Хэлло, хмырь, как чувствуешь себя? Может, твои приятели из загородного клуба взорвали не ту яхту, а?
– Манджекавалло!.. Нет-нет! Всего несколько дней назад я лично присутствовал на панихиде по вас! Вы уже в ином мире! Вас нет среди живых! Я не верю тому, что вижу!
– Может, вы и правы, что не верите, великий дипломат, а может, и нет. А вдруг все это – дурной сон, ниспосланный вам тем злом, что скопилось в вашей насквозь прогнившей душонке? Или же я просто вырвался из объятий Морфия?..
– Морфея[184], командир Игрек! Морфея!
– Да, именно из его объятий… Я явился из царства мертвых по ту сторону реки, чтобы терзать тебя! Терзать человека, возомнившего себя наивысшим существом и искренне полагающего, будто то, что входит в его желудок, выходит из него в виде ванильного мороженого! Да, падла, я побывал среди рыб и привел теперь сюда с собой акул, которые относятся ко мне с уважением, чего ты никогда не делал.
– А-а-ах! – пронзил внезапный вопль ночь и пронесся над публикой, толпившейся у залитого огнями Мемориала Линкольна. Госсекретарь с проворством рептилии вскочил на ноги и с истошными криками помчался прочь.
– Я должен поймать этого сукина сына! – заорал Манджекавалло, поднимаясь тяжело из-за своего веса. – Он все разболтает.
– Не бойтесь этого! – схватил Хаук директора ЦРУ. – Он уже вне игры.
– О чем вы? Он же видел меня!
– Это не имеет значения: ему все равно никто не поверит.
– Мак, перестань учить его, – заявил решительно Броуки Второй. – Тебе известно, с кем ты говоришь?
– Конечно! И к тому же я знаю, что к чему… Так вы и есть тот самый итальянский парень, что руководил Центральным разведывательным управлением?
– Да, но это долгая история, а я долгих историй не люблю. Меня попросту занесло куда не следует. В общем, дерьмовое дело!
– Мелодраматическая эмоциональность – одна из прекраснейших отличительных особенностей вашей нации, синьор. Вспомним о великих операх!
– Само собой!
– Никто, кроме вас, не мог создать ничего подобного. Capisce Italiano?[185]
– Lo capisce inoltre![186]
– Это прекрасно, но эта каналья собирается взорвать все к черту!
– Нет-нет, синьор Манджекавалло… Броуки, ты помнишь Френка Хеффелфингера?
– Френка Фингера?[187] Того, кто нажал пальцами не на те цифры на пульте? Да кто же этого не помнит! Он взорвал в Вонсане совсем не тот участок берега, который следовало. Понятно, мы предпочитаем не вспоминать об этом, особенно с тех пор, как он стал главным клоуном президента в военно-морском департаменте.
– Я говорил с Френком. Потому-то Пиз и оказался здесь.
– Ах так?
