Дорога в Сарантий полностью

Криспин скрестил руки на груди.

– Понятно. Свиток заклинаний и пентаграмм? Варево из крови повешенного вора, и семь раз обежать вокруг дуба при свете обеих лун? А если сделаешь хоть что-то неправильно, превратишься в лягушку?

Зотик не обратил внимания на его слова. Он просто смотрел на Криспина из-под густых, ровных бровей и ничего не говорил. Через секунду Криспину стало стыдно. Пускай ему здесь неуютно, пускай это сбивающее с толку вторжение колдовства произошло совершенно неожиданно и пугало, но ему действительно сделали подарок, невероятно щедрый, и последствия того, чего удалось достигнуть алхимику…

– Если ты умеешь это делать… если эти птицы думают и говорят по собственной воле… ты должен стать самым знаменитым человеком нашей эпохи!

– Слава? Имя, которое будут помнить и славить в веках? Это было бы приятно, это стало бы утешением в старости, но – нет, это невозможно. Подумай сам.

– Я и думаю. Почему?

– Большая сила стремится поглотить меньшую. Это волшебство не особенно… пугает. Это не шаровые молнии полумира и не смертоносные заклинания. Я не хожу сквозь стены и не летаю над ними невидимкой. Просто искусственные птицы, обладающие… душой и голосом. Пустяк, но как бы я смог защитить себя или их, если бы об их существовании стало известно?

– Но почему должны…

– Как воспримет патриарх Родиаса или даже клирики святилища, которое вы строите у стен Варены, известие о душе, вложенной в искусственную птицу при помощи языческого колдовства? Меня сожгут или забьют камнями, как ты думаешь? Сложное решение с точки зрения доктрины. А царица? Не покажется ли Гизелле, несмотря на все ее благочестие, заманчивой возможность заставить птиц тайно подслушивать разговоры ее врагов? Или император Сарантия: говорят у Валерия Второго самая большая сеть шпионов за всю историю Империи, и на востоке, и на западе. Сколько у меня останется шансов на мирную жизнь здесь, если станет изустно об этих птицах? – Зотик покачал головой. – Нет, я думал над этим много лет. Некоторые достижения или знания обречены на то, чтобы появиться, а затем кануть в безвестность.

Криспин задумался, потом посмотрел на собеседника.

– Это трудно?

– Что? Создавать птиц? Да, это было трудно.

– В этом я уверен. Нет, я имел в виду – сознавать, что мир не может узнать о том, что ты сделал.

Зотик сделал глоток чая.

– Конечно, это трудно, – в конце концов ответил он. Потом пожал плечами, на его лице отразилась ирония. – Но алхимия всегда была тайным искусством, я это знал, когда начал изучать ее. Я… примирился с этим. Я буду гордиться собой тайно, в душе.

Криспин не смог придумать ответа. Люди рождаются и умирают, они хотят, чтобы что-нибудь, как-нибудь осталось после них, кроме могильного холмика или даже высеченной, слишком быстро тускнеющей надписи на могильном камне. Уважаемое имя, свечи, зажженные в память, дети, которые зажгут эти свечи… Власть имущие стремятся к славе. Художник может мечтать создать произведение, которое будет жить долго и автор которого будет известен. О чем мечтал алхимик?

Зотик наблюдал за ним.

– Линон… удачный вариант, если подумать. Почти незаметная, скучная серенькая птичка. Никаких драгоценных камней, сойдет за амулет, за семейный талисман. Никто не обратит внимания. Ты сможешь легко придумать какую-нибудь историю.

– Серенькая? Скучная? Клянусь богами! С меня хватит! Я официально требую, – вслух произнесла Линон, – чтобы меня бросили в огонь. Не желаю больше выслушивать подобные высказывания. И вообще не желаю ничего слушать. Мое сердце разбито.

Некоторые из остальных птиц издавали звуки, выражающие насмешливое удивление, словно воспитанные аристократы.

Неуверенно, проверяя себя, Криспин послал мысль:

– Думаю, он не хотел тебя оскорбить. Мне кажется, он не рад, что так получилось.

– А ты заткнись, — отрезала птичка, которая умела мысленно разговаривать с ним.

Зотик действительно казался огорченным, несмотря на свои рассудительные заявления. Он явно старался примириться с тем, что его гость в глубокой тишине комнаты говорит с одной из птиц.

Криспин находился здесь лишь потому, что Мартиниан сначала сказал имперскому курьеру, что он – это не он, а затем потребовал, чтобы Криспин пришел сюда узнать насчет дорог на Сарантий. Он не просил никакого подарка, но теперь ввязался в мысленный разговор с враждебно настроенной, смехотворно обидчивой птицей, сделанной из кожи и – еще из чего? – камня или железа. Он не знал, какое из чувств в нем сильнее – гнев или тревога.

– Еще мятного чаю? – спросил алхимик после некоторого молчания.

– Думаю, хватит, спасибо, – ответил Криспин.

– Мне лучше объяснить тебе кое-что. Чтобы внести ясность.

– Чтобы внести ясность. Да, пожалуйста, – согласился Криспин.

– Мое сердце разбито,– снова произнесла Линон, на этот раз в его голове.

– А ты заткнись, — быстро ответил Криспин с нескрываемым удовлетворением.