Ночью температура упала до минус двенадцати. К этому времени палатки были давно поставлены на берегу говорливой Кенгшибер-су. Утром берега ее были схвачены голубым льдом, и куски сала плыли по реке до полудня. Йылдыз, покуда было можно, глухо спал в своей палатке. От салями он с презрением отказался, а вот «Аленку» скушал с удовольствием. Он вертел в руках обертку, долго вглядывался в черты девочки, укутанной в платочек, и впервые в жизни, проследив за его взглядом, Алексей подумал, что девочка-то грустна и напугана, словно только что раскулачили и сослали ее родителей.
Долина сужалась, они двигались, но горы-великаны, несмотря на их движение, все время оставались на одной параллели. Йылдыз знаками показал, что вот-вот должен выпасть снег, и возникал риск быть отрезанными от мира живущих, но сам он, верный принятым на себя обязательствам, просто счел своим долгом поставить об этом в известность своих подопечных. Впрочем, Алексею это было понятно и без напоминаний. Нога, пораненная в университетском интернет-кафе, от нагрузок стала болеть, и каждый шаг давался Алексею все более мучительно. Еще через день его посетили сомнения. А на пастбище Торбулун, до которого они буквально доползли, всем троим стало ясно, что перевала Янбулак им не взять.
— Сколько там за рафтерами самолетов прилетело? — задумчиво спросила Кира.
— Два вроде, — буркнул Алексей.
— За нами прилетят четыре, — заверила Кира, — только телефон что-то не берет.
— Мы не рафтеры, — еще раз буркнул он. — Я — доктор биологии, а ты вообще неизвестно кто.
— Известно, — со смешком возразила Кира. — Я блудница.
— Не оскорбляй наше высокогорное чувство, — так же со смешком попросил он.
— Ладно, — согласилась Кира. — Просто неверная жена.
— Ну, это еще куда ни шло, — согласился он. Он хотел сказать еще что-то, но она угадала это намерение и молниеносно быстро, как ящерица, замкнула его губы своим прохладным пальцем.
— Баранкин, — прошептала она, — будь человеком.
Эта ночь почти ничем не отличалась от предыдущих — ну разве что было еще на несколько градусов ниже нуля. Йылдыз по своему обыкновению спал, не ведая никаких тревог, Кира стонала от холода, ветер рвал палатку, а Алексей меланхолично, как четки, перебирал в уме какие-то отрезки времени, может быть, то были минуты. Алексей успокаивал себя тем, что как председатель совета отряда несет ответственность за Киру, что великий Свен Гедин сто лет назад тоже потерпел неудачу в этом самом месте, а Кира утешалась яркими представлениями о благах цивилизации, которых она сподобится вкусить уже через трое суток…
— Нога болит? — спросила она.
— Да, — нехотя признался он.
— Может, вернемся?
— Да нет, просто свернем, покороче выйдем. — Он хотел достать карту, чтобы показать ей резервный план, но бросил это дело и сказал вместо этого: — Выходи за меня.
Кира молчала.
— Я устал один.
Она, забыв про холод, приподнялась на локте, посмотрела на него.
— Ты делаешь мне предложение на высоте пяти тысяч метров?
— Сделал бы и на семи, — сказал он, имея в виду Музтаг, невольного и неприступного свидетеля их разговора, — да боюсь, туда нам не забраться.
— Ну, ничего, — рассмеялась она, — есть еще самолет. Он поднимается на еще большую высоту. Если выберемся отсюда, там ты повторишь.
И резко, внезапно, буквально за то время, пока были произнесены все эти немногие слова, холод исчез, стих ветер, и зазвенела теплеющая тишина. Они выбрались из палатки. Серый треугольник Музтаг-аты приблизился вплотную и казался небольшим остроконечным холмом, куда можно было забежать запросто и шутя вместо зарядки. Звезды начинались от самой земли, словно бы рождаемые ею, будто они таились в кустиках саксаула и только ждали темноты, чтобы устремиться кверху и смешаться со своими небесными товарками. Алексей с Кирой вытащили коврики и улеглись в звезды.
Слов не было. И зрения, казалось, тоже не было, ибо глаза сами были здесь звездами и участвовали в этом ночном сиянии. Он повел рукой и нащупал ее руку в перчатке из верблюжьей шерсти, осторожно стащил ее и взял ее пальцы в свои. Выше этого для них уже словно бы ничего не было да и не могло быть. Исчезнувший ветер дал им около часа, и все это время они молчали, осязая величие мироздания, задыхаясь от любви. «Слишком много счастья, — с тревогой, с тоской думал он. — Так много его не бывает, так не должно быть». И она, как оказалось, думала о том же.
— Вот если бы сейчас, — тихо сказала она, — в такую минуту…
— Да, — сказал Алексей.
Оба они уже знали слово, которое имелось в виду.
Утром Йылдыз все так же непробудно спал в своей палатке. Когда Алексей указал ему в сторону Кебен-су, то есть в сторону сокращения маршрута, он не выказал ни радости, ни сожаления. И Кира, и Алексей чувствовали, что главное было сделано. Они не спеша возились с горелкой, не спеша пили чай и сушили палатку, а Йылдыз с невозмутимым коричневым лицом, неподвижно обращенным в одну сторону, просто жил, и некому здесь было поверить ему своих мыслей.
