- Да, мне приходилось слышать эту песню, - ответил Верещагин, - Говорят, что ее написал один анархист в дни падения Парижской Коммуны. Слова ее очень сильные:
- Согласен с вами, Василий Васильевич, - сказал я, - идеями социальной справедливости и братства людей труда можно воодушевить, и подвигнуть на великие дела миллионы людей. Но вот только все ли захотят, чтобы те, кто были "ничем" стали "всем"? И не будет ли самым простым лозунг: "Все взять и поделить?". - Вот, в чем вопрос...
- И как же быть? - с горечью спросил у меня Василий Васильевич, - ведь их миллионы, а наше общество больно, и живет, как на пиру Валтасара, когда люди, сидящие за столом упиваются вином и объедаются пищей, а рука незримого пишет на стене огненные буквы: "Мене, мене, текел, упарсин" - ""Исчислено, исчислено, взвешено, разделено"...
- Василий Васильевич, голубчик, - утешил я художника, - скорее всего мы, наше поколение, и не увидим всего того, что может произойти с нашим миром в момент его крушения. Но вот наши дети... Власть предержащим следует задуматься над вызревающей в недрах нашего общества Великой Смутой.
А пока наши, так называемые "уравнители", будут пытаться на свой аршин, опираясь на идеалы, которые во многом ошибочные и уродливые, оказать давление на правительство и Государя. Они будут агитировать крестьян выступить против власти.
Вы, наверное, слышали о сотнях молодых людей, которые несколько лет назад отправились по деревням и селам агитировать простой народ против самодержавия. - Верещагин, внимательно слушавший меня, кивнул. - Так вот, ничего у них не вышло. У народа нашего хватило здравомыслия не поддаться на призывы этих агитаторов, которые, собственно говоря, о крестьянах и их повседневных заботах практически ничего и не знают. Мужики смеялись над ряжеными барчуками, руки которых не знали ни плуга, ни косы. В конце концов многих из тех, кто "ходил в народ" арестовали власти, и отдали под суд. Кое-кого из них оправдали, кое-кого отправили на каторгу. Остальные затаили злобу, и создали организацию, именуемую "Земля и воля". Только эти "господа уравнители" пошли по пути террора, намереваясь убийствами губернаторов, сановников и министров добиваться своих целей. В конце концов целью их преступных посягательств станет и сам Государь...
- Александр Васильевич, - воскликнул возмущенный Веращагин, - да разве такое возможно - чтобы русский человек поднял руку на самого Помазанника Божьего?!
- К сожалению, возможно, Василий Васильевич, сказал я, - ведь одиннадцать лет назад некий Дмитрий Каракозов уже стрелял в императора Александра II.
- Но ведь он просто психически больной человек, - возразил мне Верещагин, - даже внешний вид его говорит о том, что этот несостоявшийся цареубийца скорбен умом.
- Возможно, сказал я, - но другие, которые пошли по его стопам, с точки зрения медицины, абсолютно нормальны. И самое гнусное во всем, Василий Васильевич, что общество наше, по незрелости своего ума, или по каким-то другим соображениям, будет сочувствовать таким "борцам за народное счастье", и даже аплодировать им в суде, который, кстати, некоторых из них оправдает.
- Быть того не может! - воскликнул Верещагин, - аплодировать убийцам и признавать их невиновными судом присяжных! Если такое возможно, то общество наше смертельно больно. У него нравственный сифилис!
- Именно так, Василий Васильевич, именно так. - с горечью произнес я, - все будет, как я вам только что сказал. Я знаю, что вы считаете меня кем-то вроде Кассандры. Так поверьте мне, что наше общество действительно больно, и чтобы всего того, о чем я только что вам говорил, не случилось, надо срочно его лечить.
- А кто это будет делать, а главное - как? - Спросил у меня Верещагин. Он смотрел на меня с какой-то детской надеждой. Мне стало его даже жалко, но врать я ему не мог, а правду сказать было бы слишком жестоко.
- Василий Васильевич, начал я, - вы познакомились с нашими врачами. Они считают, что лучший способ не болеть - это профилактика заболевания. Если общество заболело, то надо лечить его всеми возможными способами. Это и оперативное вмешательство, и прием горьких и неприятных на вкус лекарств, и процедуры, которые не всегда доставляют удовольствие больному.
