Мой милый и глупый Фредди встречал нас в Ставке. Действительно, он выглядел, скорее, как почетный гость. Никакой охраны рядом с ним не было видно. После того, как он обнял и перецеловал наших крошек, мы прошли в отведенный нам шатер, ранее принадлежавший тому самому Осман паше, и он начал мне рассказывать о своих злоключениях. Оказывается, слова о полетах не были просто метафорой. Он сам два раза летал в грохочущих железных машинах югороссов, именуемых вертолетами. Первый раз - когда после гибели корабля его выудила из воды одна такая машина, и доставила на борт югоросского крейсера "Москва". И второй раз, когда они, вместе с моим братцем, графом Шуваловым и Сержем Лейхтенбегским, летели из Константинополя в Плоешти. С тех пор в Дунае утекло много воды.
В этот момент к нам в шатер заглянул адъютант Сержа, и сказал, чтобы мы собирались. Через час придет борт из Константинополя. Выгрузив здесь все необходимые грузы для миссии Югороссии на обратном пути он заберет всех нас. то есть семью Мак-Нейлов, Энн, Сержа с адъютантом, а также меня, Фредди, Минни, и наших малюток. Получается прямо какой-то летающий Ноев ковчег. Кстати, Роберту Мак-Нейлу ПапА прямо на вокзале вручил солдатский георгиевский крест за храбрость.
Я думала, что наше путешествие на подлодке было самым невероятным чудом. Так вот, я ошибалась. Полет на вертолете далеко превзошел все впечатления от подводного путешествия. Мы поднялись на высоту больше четырех верст, мои крошки визжали, сначала от страха, потом от восторга. Минни сидела, вцепившись в сиденье побелевшими от напряжения пальцами, двухлетняя Ксения мирно посапывала на руках у няни, а сыновья Минни: девятилетний Николай и шестилетний Георгий, приникли к иллюминаторам, расплющив носы о стекло. А посмотреть было на что. Больше нигде, ни за какие деньги никакие царственные особы не смогут увидеть то, что довелось увидеть нам. Мак-Нейлы и Энн изо всех сил старались сохранять выдержку и невозмутимость. Лишь Серж и Фредди имели вид бывалых путешественников и знатоков. Когда Минни затошнило, мой муж галантно подал ей специальный бумажный пакет. Закат застал нас на полпути, прямо над горами. Удивительнейшее зрелище, ни один художник не придумает такого буйного сочетания красок и форм. Даже Минни отвлеклась от своих страданий, и с интересом стала смотреть в иллюминатор.
В Константинополь мы прибыли уже в полной темноте. Набежавшая обслуга похватала наши вещи, крошек, и нас с Минни и Фредди, и препроводила всех в апартаменты. Серж, наскоро попрощавшись, сказал, что у него срочные дела... Знаем мы эти дела.
Семью Мак Нейла люди в военной форме проводили в госпиталь, а Энн пока осталась при мне - поручик Бесоев еще не прибыл со своего задания. Правда, сразу же после приземления, один из сослуживцев поручика передал Энн от него подарок - пару серег и колье, сказав, что это только задаток - подарок от братьев по оружию. А кольцо из этого комплекта поручик по возвращении хочет вручить сам. Надо было видеть счастливые глаза моей милой Энн.
Уставшие, и совершенно разбитые, мы кое-как умылись, и тут же повалились на мягкие перины, оставив все дела на завтра. Недаром ведь говорят, что утро вечера мудренее...
"Уж послали, так послали..." Хорошо, что в Бухарест, а не в пешее эротическое путешествие. Причем, послал меня в столицу тогдашнего румынского княжества (точнее, объединенных княжеств Валахии и Молдавии) сам адмирал Ларионов. Поручение важное - встретить в Бухаресте тех, кто довольно успешно провернул спецоперацию в Эдинбурге, целью которой было освобождение дочери императора Марии Александровны и ее деток.
Не знаю, что из этих деток вырастет в этом времени, но в том одна из них, Виктория-Мелита, повзрослев, станет женой брата императрицы Александры Федоровны, герцога Эрнста-Людвига Гессенского. Все бы ничего, но в декабре 1901 года она развелась с мужем, обвинив его в гомосексуализме. И это несмотря на то, что от этого брак у Виктории и Эрнста родилось двое детей. После развода она пустилась во все тяжкие. В конце концов, Виктория сошлась со своим кузеном, Великим князем Кириллом Владимировичем. Да-да, тем самым, который за день до отречения Николая II привел к Таврическому дворцу свой Гвардейский флотский экипаж, и с красным бантом на груди заявил, что готов служить революции.
