Фрида Вигдорова, журналистка и писательница, начинала свой путь с учительства, и поэтому не случайно и в ее статьях, и в ее книгах одной из главных стала тема детства, воспитания, педагогического труда.«Дорога в жизнь» – это повесть, открывающая трилогию («Дорога в жизнь», «Это мой дом», «Черниговка») о работе в детском доме Семена Карабанова и его жены Гали. Книги эти не документальные, но основаны они на реальном материале – педагогической деятельности Калабалиных. Калабалин – ученик А. С. Макаренко, прототип Карабанова из его книги «Педагогическая поэма». Вигдорова сохранила своему герою его «литературное» имя.В повести «Дорога в жизнь» рассказывается о начале самостоятельной работы Карабанова в Березовой Поляне – детском доме для трудных детей под Ленинградом. «Трудные» – это дети, хлебнувшие улицы, бывшие беспризорники – недоверчивые, строптивые и обиженные жизнью. Они требуют внимания и любви. Большинство детей, фигурирующих в повести, не списаны с натуры, а «выдуманы» писательницей, но воспринимаются как живые.
Дорогу осилит идущий
© Вигдорова Ф., текст
© ООО «Издательство АСТ», 2024.
За окном вагона тянулись заводские окраины Ленинграда, потом – безлистные, скучные рощи, поля, покрытые грязноватым мартовским снегом. Я смотрел на все это, слушал погромыхиванье колес на стыках, а внутри в такт постукивало одно: скорее! скорее!
Наконец – Березовая поляна. За стволами берез, за черными голыми ветками сквозило серое небо, тропинка под ногами была скользкая и грязная, а я невольно подумал: до чего же хорошо здесь будет весной!
Но вот кончилась роща, и передо мною – широкая поляна, огороженная высоким дощатым забором. Посреди поляны – большой, в три этажа, дом с башней, построенный просторно и красиво, но белая краска давно облупилась, стены грязные, облезлые. У входа – будка, но и в будке и вокруг – ни души. Я прошел на территорию детского дома. Здесь было так же пустынно. Взглянул на часы – уже двенадцать. В школе? В мастерских? – подумалось мне. Подошел к дому, поднялся по широкой лестнице и открыл первую попавшуюся дверь. В большой комнате с высоким потолком стояли в ряд кровати, кое-как покрытые серыми одеялами. На некоторых лежали подушки без наволочек. Я хотел уже уйти, но тут в дальнем углу что-то зашевелилось. Я обернулся. Из-под одеяла вылез паренек лет одиннадцати. На совершенно грязном, почти черном лице его светились прозрачно-серые глаза. Одна нога у парнишки была босая, на другой – новый черный башмак.
– Здравствуй, – сказал я.
– Здравствуйте, – простуженно прохрипел он.
– А где остальные?
Помедлив, он ответил неохотно:
– В городе, где же еще?
– А где твой другой башмак?
Он снова замялся.
– Карты? – спросил я.
Вместо ответа он прикрыл глаза.
Я удивился:
– Почему не оба сразу?
– Ну… а вдруг еще отыграюсь? – В голосе его звучала робкая надежда.
– Как тебя зовут?
– Петька… Кизимов Петр…
Я прошел по другим спальням – кое-где на кроватях спали ребята. Один – в новеньком сером костюмчике; лицо у него было тонкое, светлые волосы, маленький рот. Потом я спустился, походил по пустым комнатам, заглянул на кухню. От сердца немного отлегло: в огромной плите весело трещал огонь, на столе высилась гора посуды – двое ребят мыли ее в большом чане. На скамейке сидела пожилая женщина и чистила картошку. Еще один паренек помогал ей. Едва я открыл дверь, все обернулись. Ребята перестали работать, а нож в руках женщины задвигался вдвое быстрее, и, кажется, даже полоска картофельной шелухи затрепыхалась сердито.
– Здравствуйте. Где у вас тут заведующий?
– Во флигеле налево, – недружелюбно сказала женщина, не отвечая на приветствие.
Ребята молчали и с любопытством разглядывали меня.
– Ходят тут… а толку… – услышал я за своей спиной.
Неподалеку от дома на покосившихся столбах висела волейбольная сетка. Непонятно: на дворе март, грязь, слякоть – кто же сейчас играет в волейбол?
Я пошел к флигелю, постучал в дверь. Никто не отзывался. Постучал сильнее.
За дверью послышались шаркающие шаги, щелкнула задвижка, и на пороге появилась женщина с заспанным, помятым лицом. Голова у нее была пестрая: соломенные крашеные пряди, а у неровного пробора волосы черные. Неопрятный халат запахнут криво, на светлом чулке видна черная штопка.
– Где у вас тут заведующий? – спросил я.
– Я заведующая.
– Мне некогда шутки шутить, я спрашиваю: где заведующий детским домом?
– Да какие шутки, гражданин? Я же вам говорю – я заведующая! – уже с раздражением повторила женщина.
И тут случилось то, чего я обычно боюсь: я «потерял тормоза». В ушах зашумело, в груди стало тесно и жарко.
– Так вот: с этой минуты вы не заведующая, – прошипел я сквозь зубы, чувствуя, что еще секунда – и начну орать на нее.
Каким-то краем сознания я понимал, что слова мои нелепы: я не имею никакого права снимать ее с работы. Но даже если бы я только что не видел замызганных кроватей без простынь и грязного Петьку в одном башмаке, если бы я увидел только ее в этом халате и светлых чулках, заштопанных черными нитками, этого было бы достаточно: я готов был жизнь свою положить на то, чтобы ее тут же, немедленно, убрали отсюда.
Через три минуты я шагал по тропинке к станции, скрипя зубами, задыхаясь от ярости.
Если ребенок растет в плохой семье – это несчастье. Если он учится в плохой школе – это худо. Но если он живет в плохом детском доме – это страшнее всего. Детский дом для него все: и семья, и школа, и друзья. Здесь возникают его представления о жизни, о мире, о людях, здесь он растет, учится, становится человеком и гражданином. И детский дом не может, не имеет права быть средним, «неплохим». Он непременно должен быть очень хорошим.
Воровство – всегда гнусность и преступление. Но воровство в детском доме – это преступление неискупимое, за которое нужно наказывать самой суровой, самой полной мерой. Здесь государство доверило воспитателю детей, лишенных родителей. Красть у этих детей – что может быть подлее?
