У сарая Королев и другой паренек — лет одиннадцати, щуплый, маленький, с длинной, тонкой шеей — пилили толстое бревно. Королев двигал пилой легко, плавно и работал без видимого усилия. Его напарник давно уже вспотел, тяжело дышал, но сдаваться ему, должно быть, не хотелось. Король смотрел на него, насмешливо щуря янтарные глаза.
— Дай-ка я сменю тебя, — сказал я.
Мальчишка с удивлением и благодарностью посмотрел на меня, потом боязливо покосился на Королева:
— Не надо, Семен Афанасьевич, я не устал.
— Ладно уж, сдавайся! — снисходительно произнес Королев и предложил мне: — Давайте померяемся?
Я взялся за пилу. С Королем было приятно работать — пила у него шла легко, без заминки и без напряжения. Некоторое время он поддерживал разговор.
— Попаримся в баньке, — говорил он, — попаримся! Давно я мечтаю искупаться.
Он балагурил так с четверть часа, потом притих.
— Отдохни, — предложил я.
Он только помотал головой. Мы продолжали молча, упорно работать. Я чувствовал, как ослабела рука Королева, как тяжело он дышит. Он не смотрел на меня, и я знал: он свалится вот тут, у бревна, но пощады не попросит. Еще полчаса спустя я сказал:
— Ну, всё! Не ты — так я устал.
Королев почти выронил пилу и тяжело опустился на первый попавшийся чурбашок.
— Если б я до вас с Ванькой не пилил, я бы еще знаете сколько мог! — сказал он прерывисто.
К вечеру мы все валились с ног от усталости, но ужинали после жаркой бани в чистом белье и новых костюмах, а в спальнях ждали аккуратно застланные кровати со свежими простынями и наволочками.
Перед ужином ко мне подошел Петька в синем сатиновом костюме, в новых башмаках, до того чистый, до того умытый, что лицо у него так и блестело. Он не говорил ни слова — только стоял и смотрел на меня.
— Повернись-ка! Ну, костюм точно по тебе сшит. Хорош! А башмаки как, не жмут?
— Хороши! — почему-то шепотом ответил он, помолчал секунду и вдруг, покраснев до ушей, лукаво прибавил: — В двух-то ловчее!
К концу ужина я спросил:
— С чего начнем завтра? Как вы думаете?
— Двор бы надо убрать, — нерешительно сказал Стеклов.
— Клуб! — крикнул кто-то.
— А столовую? — спросил я.
— И столовую!
— Значит, будем продолжать уборку. Надо, чтобы у нас было чисто. Командиры, после ужина подойдите ко мне!
Сторожить дом я назначил в эту ночь отряд Королева. Что-то подсказывало мне: если сторожить станет Король, то и сторожить будет уже не от кого — вряд ли кто решится с ним связываться. Двое ребят стояли у проходной будки, двое — у входа в главное здание. По одному дежурили и в коридорах.
— Возьми мои часы, — сказал я Королеву. — Надо, чтобы ребята сменялись каждый час, а то все устали нынче. Часы оставишь тому, кого назначишь вместо себя. В два часа ночи разбуди Стеклова, он сменит ваш отряд.
Королев взял часы и бережно надел их на руку.
— Так, значит, вы будете у нас работать? — спросил он, взглянув мне прямо в глаза.
— А как ты думаешь?
— Будете! — уверенно ответил он.
Когда в доме все утихло и я собрался было прилечь, ко мне постучали.
— Войдите! — сказал я, недоумевая, кто бы это мог быть.
На пороге стояла незнакомая женщина с небольшим чемоданом в руках.
— Я воспитательница Артемьева, — начала она торопливо, мягким, словно чуть задыхающимся голосом. — Я уезжала к больному отцу в Тихвин.
— Зайдите, пожалуйста. Присядьте.
Она села, расстегнула ворот пальто. Блеснул воротничок белой блузки. Из-под берета виднелись темные волосы, в которых заметно пробивалась седина.
И лицо было немолодое, утомленное, с косой четкой морщинкой меж бровей. Ей было, вероятно, за сорок.
Она заметила, что я изучаю ее, косая морщинка врезалась глубже, и голос на этот раз прозвучал сердито:
— Вы, наверно, считаете, что я больше не должна здесь работать?
Я не успел ответить; легонько пристукнув ладонью по столу, она сказала твердо:
— Выгоните в дверь — войду в окно. Детдом не оставлю.
— Но…
— Не уйду! — перебила она, решив, очевидно, что я хочу возразить ей. — Вы, конечно, считаете всех, кто здесь работал, виноватыми. Наверно, вы правы. Но я тут очень недавно. И пускай тоже виновата — все равно, я просто не могу уйти. Я уже привыкла к детям, полюбила их. Мне пришлось уехать, потому что у меня отец-старик тяжело заболел…
Чем больше она горячилась, тем спокойнее становилось у меня на душе.
— Да что вы, никто вас не гонит! — заговорил я. — Оставайтесь. Только сами видите, какая тут предстоит работа. Воспитатели все разбежались. А я человек новый.
— Работы, конечно, много. Я знаю.
— Значит, остаетесь?
— А о чем же я говорю вам все время! — В голосе ее слышалось такое торжество, словно она отвоевала для себя право на веселый и мирный отдых, а не на работу с сотней необузданных ребят.
