— Для арфеджоне? — невольно повторил синьор Альфио. — Мне показалось, что это была виолончель.
— Конечно, виолончель. Теперь эту сонату, сочинённую Шубертом в 1824 году, кстати, в ля минор, исполняют на виолончели. Но задумал её Шуберт для арфеджоне. Это нечто похожее на большую шестиструнную гитару, созданную в Вене Иоганом Георгом Штауфером. Этот инструмент, именуемый «гитара дамур», или же «гитара-виолончель», не пользовался популярностью и вскоре был забыт. А вот соната очень приятная.
— Прости, откуда тебе всё это известно? — пробормотал синьор Альфио.
— О боже! Ты же сам поставил здесь этот книжный шкаф, — с помощью телепатии ответил младенец. — В нём лежит превосходный музыкальный словарь. Как же я мог не увидеть, что на странице восемьдесят второй первого тома говорится об арфеджоне?!
Синьор Альфио, естественно, сделал вывод, что его крохотный сын умеет не только передавать мысли на расстояние, но и читать нераскрытые книги. И это ещё не научившись читать!
Матери, синьоре Аделе, когда она проснулась, рассказали о странностях новорождённого. Рассказали со всяческими предосторожностями, но она всё равно разрыдалась. В довершение всех бед рядом не оказалось носового платка, чтобы вытереть слёзы. И вдруг ящик комода бесшумно открылся, и оттуда вылетел аккуратно сложенный носовой платок, выстиранный в мыльном порошке «Бронк», любимом порошке кастелянши королевы Елизаветы. Белоснежный платок опустился на подушку синьоры Аделе, а младенец лукаво подмигнул матери из колыбели.
— Ну как, понравился вам мой трюк? — телепатическим путём спросил он у присутствующих.
Акушерка воздела руки к потолку и в смятении выбежала из комнаты. Синьора Аделе тут же потеряла сознание. А синьор Альфио закурил сигарету и сразу же бросил её на пол — он совсем не то собирался сделать.
— Сынок, — вымолвил он наконец, — у тебя появились весьма скверные привычки, совершенно не совместимые с правилами хорошего тона. С каких это пор воспитанный ребёнок позволяет себе открывать без разрешения мамины ящики?
Тут в комнату вошла их дочка Антония пятнадцати лет и пяти месяцев от роду, прозванная в семье Чиччи. Она ласково поздоровалась с младшим братом:
— Чао, как поживаешь?
— В общем, неплохо. Вот только пока мне немного не по себе. Но ведь я впервые родился на свет.
— О, ты говоришь мысленно. Да ты молоток! Как это тебе удаётся?
— Очень просто — когда хочешь заговорить, закрывай рот, а не открывай его. Кстати, это и гигиеничнее.
— Карло! — гневно воскликнул синьор Альфио. — Не смей с первого же дня портить свою сестру, послушную, воспитанную девочку!
— О боже! — простонала синьора Аделе, придя в себя. — Что скажет привратница, что скажет мой отец, служащий банка, человек сурового нрава и твёрдых обычаев, последний потомок целого поколения кавалерийских полковников.
— Ну, привет, малыш, — сказала Чиччи. — Мне ещё нужно решить задачи по математике.
— По математике? — задумчиво переспросил Карло. — А, понял. Евклид, Гаусс и тому подобное. Но если будешь решать задачи по учебнику, который держишь в руках, учти, что ответ к задаче 118 неверен. Икс равен не одной третьей, а двум десятым.
— Он позволяет себе критиковать даже школьные учебники. Совсем как левые газеты, — с горечью сказал синьор Альфио домашнему врачу.
Они сидели в кабинете врача и беседовали, а в прихожей синьора Аделе развлекала младенца.
— Да, — тяжко вздохнул врач, синьор Фойетти. — Нет больше ничего святого. Эти беспрестанные забастовки. Кто знает, чем всё кончится? А тут ещё новый подоходный налог. Попробуйте найти служанку — ничего не выйдет. Полицейским запрещают стрелять, крестьяне не хотят разводить кроликов. И попробуйте дозваться слесаря-сантехника. Э, что говорить. Сестра, пригласите мать с ребёнком.
Попав в кабинет, Карло сразу догадался, что доктор Фойетти долгое время жил в Загребе, и потому мысленно обратился к нему на хорватском языке:
— Доктор, я испытываю боль при глотании пищи. У меня бывает отрыжка. Особенно, когда съем морковку или свёклу.
Доктор Фойетти, застигнутый врасплох, невольно ответил тоже на хорватском языке:
— Пожалуйста, прилягте на кровать.
