«Здравствуй на долгие годы, друг мой Картошкин! Вот и сменили мы морские дороги на сухопутье; уже месяц, как под ногами у нас земля Чёрной Африки. Арабов и берберцев здесь нет в помине; сплошные негры, да не простые. За Озером Виктория, на равнинах, именуемых саваннами, где вместо сусликов да диких лошадей стадами бегают слоны и жирафы, живут масаи. Все, как один воины, при железных копьях с наконечниками листом, в две ладони шириной. Теми копьями ловко запарывают антилоп, а если придётся, то и льва. Народ это храбрый, можно сказать – гордый; нас приняли радушно и даже выделили проводника, который и довёл экспедицию до самого озера Виктория-Ньяза. Здесь он, получив обещанную плату, не оставил нас ожидать миссионерскую лодку, а днями скакал по степи с казачками, приучая тех охотиться на жирафу и зебру. То есть скакали казаки; негритянец же исхитрялся не отставать от конных на своих двоих. Да так ловко, что по вечерам, у костра, урядник говорил о нём с нескрываемым уважением.
Проводника этого зовут Кабанга; сам он не масай, а выходец из народа суахели, что обитает на восточном побережье. Кабанга подрядился проводить экспедицию только до озера, но, видно, мы пришлись ему по душе. Вчера он подошёл к начальнику экспедиции господину Семёнову и на ломаном немецком – только так мы с ним и объясняемся, ибо наречия местного ни в зуб ногой, – попросился сопровождать нас и дальше. Семёнов согласился; обрадовались и казачки, успевшие сдружиться с проводником. Кабанга оказался человеком бесценным; а когда Кондрат Филимоныч, заведующий оружейным хозяйством экспедиции, выдал ему бельгийский карабин центрального боя – долго бормотал благодарности на своём наречии и хватал кондуктора за руки. Глаза суахельца при этом излучали такую преданность, что казалось, скажи – и сейчас кинется на слона безо всякого ассагая.
Вернёмся немного назад, то есть в Дар-эс-Салам, я откуда отправил предыдущую депешу. Городишко сей гнусен до чрезвычайности; но по счастью в нём имеется представитель немецкого Ллойда, которому мы и сдали корреспонденцию. Немцы – нард аккуратный, особенно в казённых делах, так что смею надеяться, письмо попадёт к тебе в срок.
И это будет последнее послание, отосланное с дороги, дорогой Картошкин; теперь, подобно юношам, творящим свои бессмертные шедевры по ночам, при тусклой свече, я обречён писать «в стол». Точнее – в заплечный мешок, ибо и стола здесь не сыскать до самого восточного побережья. С тех пор, как мы сошли с «Леопольдины» на берег, я только и делаю, что отвыкаю от дурных привычек, навязанных цивилизацией: сплю на охапке камыша, ем из котелка и забыл уже, как выглядит зеркало. Оно, правда, в отряде имеется, и надо думать, не одно – вряд ли мадмуазель Берта производит утренний туалет, глядя в лужи. Но мне неловко просить у дамы в пользование столь деликатный предмет, вот и обхожусь как могу, подстригая бородёнку на ощупь. О бритье мы давно позабыли, и только кондукто́р Кондрат Филимоныч хранит верность флотскому обычаю и носит одни усы. Бреет его урядник, а Кабанга всякий раз устраивается в сторонке, чтобы посмотреть на этот ритуал. Судя тому, с каким благоговением наш суахелец взирает, как казак сначала разводит в плошке мыльную пену, а потом, как заправский цирюльник, скребёт щетину клиента, деликатно взяв того двумя пальцами за кончик носа – Кабанга считает бритьё чем-то вроде религиозного обряда, сродни жертвоприношению. У него самого борода с усами не растут вовсе; для здешних обитателей это дело обычное.
Прости великодушно, опять я отвлекся; наша нынешняя жизнь способствует неспешному течению мысли, так что та нередко уходит в сторону. Глядь – а уже и забыл, с чего начал рассказ, перейдя на какой-нибудь подвернувшийся к слову предмет.
С яхтой мы расстались в Дар-эс-Саламе; мадемуазель Берта велела капитану (никак не могу запомнить фамилию этого господина с лошадиной физиономией; ну да бог с ним совсем) идти вокруг африканского континента с Востока на Запад, из Индийского Оияну в Атлантический. Сначала «Леопольдина» должна встать на ремонт в городишке Кейптаун, на мысе Доброй Надежды; потом, пройдя на север, ждать нас у западного берега Конго. Потому как путь наш лежит теперь за озера Виктория-Ньяза и Альберт-Нианца, в верховья реки Уэлле, и далее, вниз, до реки Убанги, в бельгийские владения. О цели путешествия господин Семёнов если и говорит, то недомолвками. С некоторых пор я уже ни чему не удивляюсь; объявит, что предстоит раздобыть сокровища негритянской царицы или свитки Пресвитера Иоанна – поверю с лёгкостью и отправлюсь на поиски. Хотя, кажется, оный древний муж обитал не в этих краях а много севернее, в Абиссинии…
