Финальный переход перед деревней апакелле завершился горестным происшествием: запах свежего мяса привлёк к нашему становищу льва. Пол-ночи нам не давало спать его рыканье, пока внезапно лагерь не огласился испуганными воплями носильщиков и сопровождавших их женщин – оказывается, царь зверей добыл себе в жертву одну из этих несчастных. Поутру негры были молчаливы и напуганы; все, как один, а особенно чернокожие дамы, боязливо жались к казакам, с опаской косясь в сторону деревьев тьму – не притаился ли там царственный разбойник? Предвижу, что на очередной ночёвке забайкальцев ждёт повышенное внимание со стороны местных красоток; впрочем, они и так не отказывают белокожим господам ни в чём.
У апакелле мы прожили не менее дюжины дней, набираясь сил. Господин Семёнов полон энтузиазма и целыми днями расспрашивает (через Кабангу, разумеется) местных обитателей о «нехороших землях». Всякий вечер в селении праздник; для меня пребывание здесь ознаменовалось курьёзным происшествием.
Рассказы о нас далеко опередили экспедицию: местные жители теперь знают, что мы путешествуем, не обижая туземцев и не требуя невольников для выполнения тяжелых работ. Так что многие, в том числе и вожди, без опасения приходят к апаккеле, чтобы подивиться нас. Наше гостевание превратилось для обитателей деревни в сплошной праздник; прибытие очередной группки «паломников» шумно отмечается – с кушаньями, возлияниями и неизменными плясками.
Один из таких гостей, вождь крохотного племени, название коего я за недосугом теперь и не вспомню, (их селение в трёх днях пути к юго-западу от «нашей» деревушки) положил глаз на мою винтовку. Сначала негр долго объяснял – знаками, конечно, – как мечтает владеть таким оружием, высказывал ко мне расположение, и даже подарил свой трумбаш – особый, красиво отделанный серповидный метательный нож со множеством ответвлений на клинке.
И каково же было моё удивление и возмущение, когда на следующий день этот чернокожий совершенно изменился! Явившись в нашу хижину в сопровождение трёх соплеменников (в чьи обязанности, похоже, входило поддакивать после каждой фразы вождя), он держал себя отталкивающе алчно и дерзко, полагая запугать меня. Но я встретил его спокойно. Войдя в хижину, гость не сел на покрытый мешковиной чурбак, как вчера, а опустился прямо на устилающие пол циновки из стеблей дурры. Это, несомненно, должно было что-то обозначать – и я предложил ему устроиться поудобнее, указав на чурбак. Предложение было отвергнуть – визитёр жестами дал понять, что сердит на меня, поскольку до сих пор не получил хорошего подарка – то есть винтовки. Спутники вождя одобрительно закивали головами, что-то ему нашептывая.
Столь откровенное вымогательство возмутило меня; я кликнул Кабангу. И когда тот явился в сопровождении Кондрат Филимоныча, велел произнести следующую речь: «Я не „бахара“ (так здесь называют хитрых бродячих торговцев), и не принадлежу к его родне, которая постоянно лжет; я уже объяснял, что имею всего одну винтовку. Неужели вождь верит, что я отдам ему это оружие, необходимое мне для защиты своей жизни и охоты?»
Я добавил, что скорее дам убить себя, чем отдам винтовку; если же вождь считает, что подарив мне трумбаш, он получил право требовать, что захочет – то пусть забирает нож обратно. С этими словами я положил трумбаш перед ним. И заявил, что имел намерение дать ему еще некоторые вещи – но теперь, видя, чего стоит его дружба, не желаю более водить с ним знакомство.
Резкость эта вполне подействовала на наглеца. Он присмирел, пообещал больше не говорить о ружье и просил не прогонять его, а также оставить подарок у себя. Не желая вовсе портить отношения, я предложил вождю коробочку пистонов (у него было старенькое английское дульнозарядное ружьецо). Тот обрадовался – не ожидал такой удачи. И – больше ни разу не заикался о вожделенной винтовке.
В остальном – неделя прошла беззаботно. Правда, нам досаждала назойливость любопытных негров; даже когда хижина была закрыта, плотные группки аборигенов скапливались перед дырой в стене, которая заменяет здесь окно, загораживая мне и без того скудный свет.
Но всё когда-нибудь заканчивается; закончился и наш отдых у апакелле. Узнав, что белые пришельцы собрались в Нгеттуа-Бели-Бели, местные жители подняли горестный вой. Они искренне сожалели о наших напрасно погубленных жизнях – а более того – о множестве полезных и дорогих предметах, которым сгинуть без всякой пользы в джунглях – ибо никто из туземцев не рискнёт приблизиться к Нгеттуа-Бели-Бели, хоть под страхом расправы, хоть корысти ради. Чем вызван такой страх, мы так и не дознались; в результате, экспедиция осталась без носильщиков, и пришлось нам подставлять спины под тяжёлые тюки со снаряжением и припасами.
Накануне выхода господин Семёнов открыл мне истинную цель нашей экспедиции. Ты уж прости, друг Картошкин, что я не стану доверять её бумаге. Уж больно велика и необычна эта тайна; если бог даст вернуться, я когда-нибудь поведаю тебе эту занимательную историю.
