Так, кажется, поёт девушка в Центральном посту звездолёта из далёкого коммунистического послезавтра? Впрочем, «Час быка» тоже не относился к числу книг, обласканных официозом. После знаменитого издания 70-го года в «Молодой Гварди» о роман убрали на полку предпочли на долгих девятнадцать лет. А там – девяностые с их маниакальным стремлением перекрашивать чёрное в белое и наоборот… «читающая» публика стыдливо забыла Ефремова, этого вдохновенного певца коммунистического будущего, которому совсем недавно безоглядно поверило их собственное поколение.
Позвольте, когда же сам Семёнов прочёл «Час быка?» В седьмом, что ли, классе – когда взял манеру просиживать вечера в Некрасовской библиотеке, проглатывая всю фантастику, которая нашлась? Узкий, длинный зал на втором этаже невысокого дома, выходящего торцом на Пушкинскую площадь…
Он просиживал в читальном зале до закрытия. А потом не спеша шёл вдоль улицы Горького в сторону Маяковки, и на углу (примерно там где через десять лет открыли первый в стране «МакДональдс») выстаивалась длинная очередь к тележке, с которой в разлив продавали заморскую диковину, «Фанту», появившуюся в самом преддверии Олимпиады. Помнится, школьники из Черёмушек, или с его родного Речного Вокзала ездили за апельсиновой шипучкой сюда, на недавно открывшуюся «Горьковскую», ныне «Тверскую». Интересно, отучится он когда-нибудь от старых, советских названий улиц и станций метро?
«Вот вам и «гумилёвшина»! – усмехнулся Семёнов. – Чем, в конце концов, Чёрная Африка отличается от Абиссинии? А мир впереди – такой же непознанный… пожалуй, даже в большей степени, поскольку в том мире, поэт не знал, что будет дальше. А он знает – и постарается сделать всё, чтобы так не было. Или – это слишком тяжкая ноша для человека?»
– Олег Иваныч! – За спиной забухали башмаки. Семёнов обернулся – от раскопа бежал Пронька.
– Олег Иваныч! – на бегу надрывался казак. – Олег Иваныч, там Антип с Кондрат Филимонычем стенку продолбили, а за ей пещера с стеклянной истуканой! Скорей, Олег Иваныч, а то господин поручик уже всех наружу повыгоняли и никого пускать не велят! Нельзя, грит, армеуты вы эдакие, соваться, пока господин начальник искпидиции не пожалуют самолично!
В коридорах Морского Училища непривычно тихо и пусто. На улице – последние летние деньки; после окончания практического плавания воспитанники разъехались по домам в недолгий отпуск. Коридоры и ротные комнаты пустуют; в высоченных залах не слышно топота ног и мальчишеских голосов. Во всём здании училища не нашлось бы и двух десятков кадетов – воспитанники спешили насладиться последними денёчками отдыха.
К двум комнаткам под обсерваторской бочкой, это, похоже, не относилось. Они уже с полгода как разительно выбились из общего строгого облика Училища, напоминая то ли берлогу начинающего хакера, то ли клетушку системного администратора. Столы заставлены системными блоками и ноутбуками; рядом красуется мятый жестяной чайник и латунная спиртовка на гнутых ножках и грязные стаканы. НА бумажке – засохший бутерброд с колбасой. В углу, на стойке, в которой угадывалась вчерашняя конторка, гудит сервер. На стеллажах, наскоро сколоченных из досок громоздятся картонные коробки и бухты проводов. На небольшом, обитом жестью верстачке в углу, дымит паяльник; в комнате резко пахнет канифолью. По стенам на крючках подвешены электрические провода, на них болтаются пластиковые пеналы удлинителей; кабели от них тянутся к источникам бесперебойного питания. За стенкой, в соседней комнате гудит бензиновый генератор, а в углу приткнулся топчан, кое-как прикрытый казённым шерстяным одеялом.
Судя по пыли и мелкому мусору на полу, вход в эту комнату заказан не только воспитанникам и служителям, но даже и училищным офицерам – о чём предупреждает строгая табличка на двери. А напрасно – уж те-то не потерпели бы столь вопиющего безобразия! Конечно, Морское Училище не отличается строгой муштрой, как Николаевское кавалерийское или Павловское; но уж сверкающая чистота «палубы» (так именуют здесь паркетные полы), и отсутствие даже малейшего намёка на пыль воспринимается как нечто само собой разумеющееся. А тут – просто слов нет! Ужас, безобразие, форменная распущенность!
Ничуть не лучше выглядели и обитатели комнаты. Все трое казённых форменках, – у того, что постарше, даже унтер-офицерские нашивки! – но… закатанные рукава, перемазанные руки, мятые штаны – решительно, здесь попираются вековые устои дисциплины!
Впрочем, один из присутствующих – гардемарин, то есть воспитанник, состоящий в одном из «специальных» классов, – выглядел вполне по-уставному.
В 1887-м году, который значился в висящем на стене календаре, искусство фотографии ещё не получило повсеместно распространения. Тем не менее, лицо этого юноши нет-нет, да и мелькало в тех разделах газет, что посвящались жизни императорской семьи. Впрочем, надо признать – средний сын императора Александра III-го не так хорошо известен публике, как цесаревич Николай.
