Я хочу отказаться, но киваю, потому что не помню, когда в последний раз возвращалась с работы и кто-то наливал мне горячий напиток. Странно видеть Элиота в кухне Луизы, смотреть, как он открывает шкафы, выдвигает ящики. Если бы кто-то сказал мне, что такое может случиться, сомневаюсь, что я бы поверила. Даже когда мы с Элиотом сталкивались на семейном барбекю у Моро, мы обменивались лишь парой вежливых фраз, чтобы занять время и заполнить неловкую паузу. Но я чувствую – что-то изменилось, пусть даже немного. Пропасть, которая пролегла между нами в ту ночь, когда произошёл наш внезапный резкий разрыв, уже не кажется такой огромной и непреодолимой. И я рада.
– Так мило, что ты общаешься с Луизой, – говорю я. Он возится с чайником, бросает в чашку пакетик.
– Она классная.
– Знает много интересного, да?
– Ага.
– А со мной не разговаривает целыми неделями, – я понижаю голос до шёпота. Элиот наливает в чашку кипяток, чуть заметно улыбается.
– Или ты с ней. По-прежнему одну ложку сахара?
– Что ты имеешь в виду? Да. По-прежнему одну.
Элиот пожимает плечами.
– Мне кажется, порой ты бываешь довольно неприступной. Я не говорю, что это плохо, я только хочу сказать, что ты… – он складывает руки на груди, ждёт, пока заварится пакетик. – Ты как закрытая книга, разве нет?
– Разве да?
– И она тоже. Две закрытые книги в одном доме, – он поднимает в воздух руки, в одной зажата чайная ложка, – и вуаля: вот вам дом, где слова не нужны.
Я сдерживаю смех, сжимаю губы. Он вынимает пакетик, добавляет молоко и смотрит на меня, приподняв брови, как бы спрашивая: «Ну что, я прав?» Потом ставит передо мной чашку, садится на место.
– Я думал о том, что мы обсуждали в машине по пути к маме.
– О музыкантах для девчишника?
Элиот качает головой.
– Хм, нет. Ну то есть да, об этом я тоже думал, но поговорить хочу о другом.
– Ага. Хорошо.
– Я думал о твоих открытках, – он чуть подаётся вперёд. – О твоём отце. Я много об этом думал.
Я киваю, чувствуя, как мою кожу покалывает тепло. В том, как он произносит эти слова, есть что-то такое, отчего я ему доверяю, и хотя тихий голос в моей голове говорит, что, возможно, зря, я стараюсь не слушать этот голос.
– Я тоже, – говорю я. – Вчера вечером опять звонила маме. И никакого ответа, ни звонка, ни сообщения.
Элиот потирает небритый подбородок.
– Сочувствую.
– Не стоит. Так было всегда.
Часы на стене над плитой тикают, и Элиот смотрит на меня.
– Так вот, я думаю, нам нужно съездить по этому адресу.
– На открытках? – при этой мысли моё сердце замирает от ужаса. Элиот кивает.
– Я подумал, если мы туда съездим, может, что-то прояснится…
Я сжимаю в руках кружку.
– Элиот, я… я не знаю…
– Это в пятнадцати минутах отсюда. Если ты не хочешь, я могу сам всё разведать. Но, блин, в таких вещах лучше сказать: «Да гори оно всё огнём!» – и посмотреть правде в глаза, понимаешь? – он откидывается на стуле. Кажется, я никогда в жизни не видела Элиота испуганным или взволнованным. – Ну что самое худшее может случиться?
– Всё что угодно, – говорю я. – Я… я даже не знаю… – я не могу заставить себя выпить ни капли чая, хотя это отличный чай, в точности как я люблю, и молока ровно столько, сколько нужно. Элиот всё помнит.
Он ждёт, глядя на меня ласково и сочувствующе. Спокойствие, наполняющее кухню, исходящее от него, понемногу оказывает действие на мои расстроенные нервы. Я вспоминаю, как Лукас звонил мне три или четыре года назад, сказать, что Элиот и его жена Пиппа разводятся. «Он в жутком состоянии, Эм. Я с ним сидел до двух часов ночи. Он не может спать, не может есть, и, Господи, вид у него совсем больной». Я пытаюсь представить Элиота таким, глядя на него, и не могу.
– Когда? – спрашиваю я. Элиот указывает рукой на солнце, льющее свет в окно кухни.
– Прямо сейчас. Подойдёт?
– Нет, – мгновенно отвечаю я, и Элиот смеётся. Я смотрю на него, на уголки его губ, приподнятые в тёплой улыбке. И набираю в грудь побольше воздуха. – Сначала мне нужно принять душ. А потом поедем.
То место, куда мы приезжаем, совсем не похоже на знакомый мне Рамсгит, на улицы, по которым я шла в школу, в гости к Джорджии, на станцию, в колледж. В этом переулке дома – маленькие, с террасами, огорожены невысокими кирпичными стенами. В стиле шестидесятых, вероятно, когда-то они принадлежали муниципалитету. Аккуратные лужайки обрамлены кустарниками. И я узнаю дом по гугл-картам. У белой входной двери из ПВХ – розовые кусты и похожее на леденец лавровое дерево в терракотовом горшке. Я сижу в фургоне Элиота, двигатель выключен.
– Вообще не узнаю эту улицу, – признаюсь я.
– Значит, никто из твоих знакомых детства тут не жил? Может быть, мамин друг? Член семьи?
Я качаю головой.
– Нет. Когда мне было девять, после того как ушёл Дэн, мы жили в Чешире. Потом переехали обратно, ещё до того, как я пошла в среднюю школу. Перебрались в квартиру в коттедже, на нижнем этаже. Совсем не такую, как та, где мы жили с Дэном. В доме я никогда не жила. И никто из моих знакомых тоже.
– Думаю, стоит постучать в дверь, – мягко предлагает Элиот. – Спроси, вдруг они знают твою маму. Может быть, даже папу.
